Версальские феи - Клэр Поллард

А потом, в тот же месяц, два ручных медведя, принадлежавших Атенаис, вдруг «случайно» сбежали из зверинца и сумели найти и разгромить комнату герцогини Фонтанж. Каково? Только представьте себе эту сцену: медведи дерут своими когтищами нежно-зеленые камчатные скатерти, грызут гобелены на стенах, возятся друг с другом на позолоченной кровати с балдахином, разбивают об пол маленькие мраморные столики с вазами, полными цветов, и стеклянные капли от светильников застревают в их шкурах! Когда из-за этого обе женщины стали предметом шуток при дворе, гнев Атенаис еще усилился.

Вот тогда-то начали распространяться совсем зловещие слухи. Разговоры о яде стали ходить после печально известного случая с мадам де Бринвилье, к которой применили пытку, известную под названием «водолечения»: заставили выпить шестнадцать пинт воды, затем обезглавили, а тело сожгли на костре – якобы за убийство ее отца и братьев при помощи так называемого порошка для наследства. После этого в Версале стало модным приносить к обеденному столу под мышкой маленьких мопсов и скармливать им лакомые кусочки, чтобы проверить, не отравлена ли еда. Рейни, начальнику парижской полиции, было велено устроить облаву на гадалок, продающих подобные снадобья. Но не Атенаис ли частенько навещает одну из таких ведьм, известную как Ла Вуазен, – жуткую пьяницу в бархатном платье, расшитом орлами, – торговку афродизиаками и абортивными средствами?

Как бы там ни было, герцогиня Фонтанж вскоре умерла. Поговаривали, что Атенаис отравила ее еду. Или ее перчатки. Или ее молоко. Атенаис обвиняли даже в попытке убить короля с помощью отравленного прошения, хотя, конечно, это было уже слишком: его благосклонность приносила интриганке куда больше выгод, чем могла бы принести его смерть.

Каждый день, словно черные споры, распространяются по замку все новые слухи. Происшествие стали называть «делом о ядах». Рассказывают, что, когда на прошлой неделе Атенаис проходила на лестнице мимо другой любовницы короля, мадам де Ментенон, та сказала ей: «Вы вниз, мадам? А я наверх».

Атенаис рассчитывает на поддержку Кольбера. А на его молчание? Возможно, он знает о ее поездках и расходах больше, чем говорит. Он всегда вел такую тщательную документацию.

Вскоре после этого Кольбер начинает хворать.

Кольбер всегда работал слишком много, это всем известно – встает рано и засиживается за бумагами допоздна. Уже давно он страдает язвой желудка и поэтому часто ест один только хлеб, смоченный в курином бульоне. Но Перро, видя, как жизнь уходит из его друга, невольно подозревает нечто иное.

– Вы проверяли еду на яд, сир? – спрашивает Перро, сидя у постели друга. Он принес Кольберу на подпись бумаги о первом французском словаре – тот все еще ни за что не желает оставлять работу.

– Не будьте глупцом, Шарль, прошу вас.

Шарль скрипит зубами и шепчет с некоторым усилием:

– Дело в… Атенаис. Кольбер, эти слухи сильно докучают ей. Боюсь, если ее загонят в угол, она способна почти на что угодно, чтобы сохранить свое положение при короле.

– Я сказал, не будьте глупцом, – упрямо повторяет Кольбер. – Не слушайте болтовню этих озлобленных фатов. Она – мать узаконенных детей короля. Я сам помогал ей добиться этой чести. Зачем же она станет вредить своему союзнику?

– Потому что вы слишком много знаете, – не отступает Шарль. – Потому что ведете скрупулезные записи.

– И при этом я не болтлив, Шарль. Разве я когда-нибудь был замечен в вероломстве? Она владеет сердцем нашего непогрешимого и божественного правителя. Вы что же, считаете его простофилей? Неужели вы думаете, что мы все так скверно разбираемся в людях?

В следующий раз Перро видит Кольбера уже покойником.

Смерть в Версале – кровавая сцена. Узнав страшную новость, Перро спешит в комнаты Кольбера, но обнаруживает, что доктор Фагон уже констатировал смерть его друга и превратил спальню в мясную лавку. Господа и дамы стоят у кровати, пока тело разрубают на куски, а голову распиливают и исследуют. Влажный мозг Кольбера похож на комок личинок, выросших в кромешной тьме. Печень и легкие отложены в сторону, еще теплое сердце лежит на серебряном подносе, который держит в руках герцогиня, а прочие внутренности превращаются в мерзкое варево в серебряной чаше. Кольбер иногда шутил: «Какой бессмысленный фарс. Ни один врач еще не сказал: причина смерти – мое собственное невежество». Но теперь это уже не шутка.

Шарлю кажется, что его сейчас вырвет. Этот Фагон в черной мантии – человек на редкость неприятный: с красным, как ветчина, лицом, потный, дородный, а когда сосредоточен, вечно открывает рот и высовывает язык. Доктор протягивает Шарлю на ладони огромный камень – гладкий, будто галька.

– В мочевыводящих путях, – говорит он. – Думаю, это и есть наша вероятная причина. Ай да я. Побаливало, должно быть. Ой-ой-ой…

– Отрава, конечно? – спрашивает Перро.

– Перро, вы же знаете, король не желает, чтобы в Версале сейчас произносили такие слова. И уж точно не тогда, когда дело касается его подруги. Я бы на вашем месте держал это слово при себе! Как вы сказали – отвары? Нет-нет, никакими снадобьями он не лечился. Хм-хм… – Доктор достает перо. – Этот камень и убил его, я так и запишу. Мочевыводящие пути.

В Версале принято скорбеть шумно, до неприличия. Потом, когда все высыпают в коридор, одна из герцогинь начинает кричать и стонать, словно в родовых схватках. Вскоре ее примеру следуют и другие: все сводники и льстецы изображают горе, будто на сцене, трут глаза, плачут и рыдают. Безутешно горюют о великом Кольбере. Все ненавистные ему подхалимы достали платочки, утирают глаза, стоят на коленях и фальшиво причитают. Ахи-охи, чтоб им…

Шарль чувствует, как из горла у него вырывается ужасный звук. Это место… Неужели он сам все это время, тратя всю свою энергию и талант, всего себя, строил этот восьмой круг ада? В голове звучат слова епископа Боссюэ, сказанные ему, когда он только приехал в Версаль: «Городу богатых не нужен враг, ибо он сам несет в себе семена своего разрушения». О его друг Кольбер, его истинный друг! Губы Шарля становятся солеными от настоящих слез.

За спиной слышится звонкий смех, щелканье туфель на высоких каблуках.

– Удивительно, – произносит женский голос. – Кто бы мог подумать, что они будут так оплакивать своего сборщика податей?

Перро чувствует резкий, тяжелый запах ванили.

Мода на литературные салоны в Париже пошла, как часто говорят, с маркизы де Рамбуйе, которая считала двор Людовика XIII слишком уж простоватым (и к тому же, откровенно говоря, вела чрезвычайно праздную жизнь и знала толк в развлечениях). Поэтому она ввела обычай принимать тесный круг своих ближайших друзей дома, в самом сокровенном уголке – знаменитой голубой комнате,