Ворота к морю - Джейн Джонсон

Первый пункт кажется странным, но Оливия на нем настаивала. «И не позволяй никому совать туда нос!» Придется найти самого нелюбопытного строителя в мире.

Пункты пятый и шестой – явно самые важные задачи, которые необходимо решить, чтобы Оливия могла вернуться домой, однако, как ни странно, она озаботилась ими не в первую очередь. Пункт три – это даже весело… хотя нет. Что же касается медальона, то он всплывал в разговоре раз за разом. Оливия описала его в мельчайших подробностях: с гравировкой, с потайным замочком на обратной стороне, на который ни в коем случае не надо нажимать. Интересно, зачем же она упомянула об этом? Время от времени, когда разговор шел совсем о другом, она хлопала себя по голой шее и тихонько ахала: «Ой, где же мой медальон?» – как будто на несколько безмятежных минут совсем забывала о нем.

Кажется, это самое простое, с чего можно начать. Я начинаю бродить из комнаты в комнату в поисках медальона. На какое-то время отвлекаюсь – на стенах на удивление много недурных оригинальных картин. В комнате, которую Оливия использовала в качестве спальни, обнаруживается изумительный полуабстрактный морской пейзаж: полоса серебристого света, стиснутая между темным морем и темным небом, словно отмечающая то место, где ткань Вселенной распалась надвое. Я долго разглядываю картину, ощущая какую-то связь. Пейзаж выписан фактурно, бугристые волны очерчены точными штрихами мастихина, и эти фактурные волны бороздит маленькая лодчонка, едва заметная среди них, готовых ее поглотить. У меня сжимается сердце, и слезы застилают глаза.

На противоположной стене висит картина с изображением темного мыса на фоне кучевых облаков – угрюмый, настороженный предштормовой пейзаж. Не очень-то умиротворяюще. Не уверена, что я хотела бы видеть такую картину у себя в спальне.

В комнате Габриэля, где по какой-то загадочной причине совсем не видно следов его собственного абстрактного самовыражения, висит большая картина, изображающая бухту за домом, – безмятежная симметрия моря и неба, которую нарушает только траулер, идущий к рыболовным угодьям. В этом пейзаже есть что-то жутковатое, чего я не могу до конца уловить.

Два призрачных прямоугольника на противоположной стене выдают места, где тоже долгое время висели картины, а потом их сняли, причем совсем недавно: более яркие пятна выделяются на фоне выцветших обоев.

Я продолжаю поиски медальона наверху. В первой спальне, где я, собственно, и расположилась, открываю верхний ящик комода из темного дерева, стоящего у стены, и едва не падаю с ног от запаха камфары. Внутри – коллекция побитых молью свитеров, теплых жилеток и носков ручной вязки.

В шкафу я обнаруживаю твидовые пиджаки, рубашки и брюки, кучу практичной обуви на плоской подошве, одежду – совершенно бесполый унисекс. Сверху лежит коробка для шляп, но, откинув крышку, я обнаруживаю, что она пуста. В ящике прикроватной тумбочки сложены записные книжки, шариковые ручки, очки для чтения в тисненом кожаном футляре, батарейки, лампочка, клубок резинок и нитка темно-красных бус. Бусы я вытаскиваю, чтобы рассмотреть поближе. Как ни озабочена была Оливия Китто поисками медальона, она все же не производит впечатление женщины, которую занимают всякие женские безделушки. Да ожерелье ли это? Оно слишком короткое, чтобы надеть его через голову, даже самую маленькую. Браслет?

Он скользит по моей руке и изящно, хотя и слишком свободно, укладывается на запястье, а шелковая кисточка, соединяющая концы, свисает вниз – красиво, но не очень-то удобно. Я кручу рукой, любуясь теплым цветом бусин на фоне бледной кожи, и гадаю, что бы это могло быть. Подняв руку, ощущаю слабый запах: пряный, немного смолистый. Закрываю глаза и вдыхаю. Сандаловое дерево? Может, это сувенир из заграничной поездки? А может, розарий? Это слово вдруг всплывает в голове. Розарий – это же католические четки для молитвы? Кузина Оливия – католичка? В доме я нигде не встретила ни Библии, ни молитвенника, хотя довольно внимательно осмотрела книжные шкафы, зачарованная эклектичной библиотекой. Корнуолл всегда ассоциировался у меня с нонконформизмом – с методистами и их прихожанами, сурово выступавшими против разврата, украшательства и всего иностранного. Но Оливия, помимо всего прочего, вовсю сыплет нецензурными выражениями, так что едва ли. Но что бы это ни было, мне нравится ощущать шелковистость бусин на коже. Это успокаивает, как человеческое прикосновение.

В дальней спальне царят холод и меланхолия, как будто тут никто не жил десятилетиями, после какой-то давней трагедии, все сундуки и шкафы пусты. У двери я чувствую запах духов. «Je Reviens», как у мамы. Я чувствую внезапный трепет узнавания, а за ним – что-то похожее на ужас. По спине пробегают мурашки. Я оборачиваюсь, внезапно почувствовав, что за мной кто-то наблюдает, но никого нет. Запах исчез, хоть я и нюхаю воздух, как собака. Наверное, мне почудилось: просто я бессознательно думала о маме. Но мама бывала здесь, и не раз: в письмах Оливия называла это место «твой второй дом» и напоминала, что ей тут всегда рады – «если тебе станет тяжело одной».

На том письме не было даты. Теперь я думаю, говорилось ли в нем о разводе, или оно написано позже – и тогда, возможно, мама призналась Оливии в своей болезни. Как странно и обидно, что она обсуждала это с дальней родственницей, а со мной нет.

Кладовые заставлены старой мебелью и коробками, набитыми старой одеждой, старыми шторами, журналами «National Geographic». Медальона нет.

Я вновь спускаюсь на первый этаж. Бюро в библиотеке завалено бумагами. Я перебираю их и откладываю в сторону явно официальные письма и запросы, которых набралось просто угрожающее количество. У меня холодеет в животе, хотя эти долги и не мои. Когда ты бедна, ощущение надвигающейся финансовой катастрофы тебя не покидает.

В маленьких ящичках бюро я нахожу две красивые перьевые ручки, пузырьки с чернилами, пачку рисовального угля, твердый воск и маленькое тяжеленькое пресс-папье. Лист бумаги, на котором Оливия снова и снова писала свое имя с небольшими изменениями. У нее что, случился какой-то кризис идентичности? Скрепки, старые марки… Медальона нет.

Габриэль настороженно поглядывает на меня из своей клетки, пока я обхожу гостиную, ищу на книжном шкафу, на столике для телевизора, на журнальном столике, за телевизором… Он покачивается на жердочке и свистит.

– Меси мешки!

– Самого бы тебя в мешок.

Я возвращаюсь в комнату, временно превращенную в старушкину спальню, роюсь под кроватью, в куче одеял и одежды, мысленно отмечая, что все это следует отвезти в чистку, как только в моем распоряжении появится какой-то транспорт. Приподнимаю фонарь «летучая мышь». Пусто. Столик, на котором стоит фонарь, представляет собой металлический поддон на деревянной тумбе. Отставив фонарь в