Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава
Далия училась выносить его стоически, выработала многие разновидности молчания для каждого материнского порыва. Амаль платила ей вспышками недовольства вперемежку с приступами дочерней нежности, выражаемой в поцелуях, – так она «прощупывала» мать. Далии оставалось упиваться любовью к дочери, только когда та спала. Поздними вечерами Далия гладила девочку по волосам и осыпала поцелуями, которые придерживала во время бодрствования Амаль.
II. Ан-Накса (Скорбь)
Глава 8. «Словно океан со всеми его рыбами»
1960–1963
Немало часов в юности я провела, пытаясь вообразить маму Далией, бедуинкой, что однажды похитила коня, выращивала розы, звенела браслетами при каждом шаге. Та мама, которую я знала, была располневшей, статной и суровой. Словно подчиняясь военному приказу, она целыми днями убирала, стряпала, пекла хлеб, вышивала саубы. По нескольку раз на неделе ее звали принять роды. Задачу повитухи она исполняла так же, как остальные задачи, – хладнокровно, качественно, отринув эмоции.
Мне было восемь, когда мама впервые позволила ассистировать ей.
– Это очень важное дело, Амаль. Ты должна отнестись к нему серьезно, – говорила мама, не прерывая ритуального омовения. – Мы вместе совершим вуду и прочтем салят.
Мы с ней омылись, передавая друг другу кусок мыла домашнего изготовления. Не сводя с мамы глаз, я все движения повторяла за ней: плескала в лицо водой, тщательно оттирала руки, локти, ступни. Тихим голосом подтверждала свою веру в Аллаха. Двигалась, словно мамино отражение в зеркале. Мы совершали вуду, затем молились. После мама заплела мне косы. Уже перед выходом она подержала специальные ножницы над огнем открытого очага – баббура – и завернула их в ткань, приговаривая: «Во имя Аллаха милосердного и прощающего».
В доме роженицы я, как и мама, была сурова и сосредоточенна. Я подавала маме полотенца, держала наготове ножницы, в узде – собственные нервы и желудок, ведь мама заранее предупредила: «Смотри, не дай слабину, если тебя стошнит, стыда не оберешься». И я была тверда, как сталь. «Что бы ни было у тебя на сердце, никто не должен об этом догадаться».
Я хорошо помню тот день. Медленные взмахи гребня, которым мама расчесывала мои длинные черные волосы. Одобрение на ее лице за то, что я подала полотенца прежде, чем она жестом велела это сделать. Далия ценила эти качества – умение понимать без слов и побеждать свою слабость. В случаях, когда требовалось проявить эмоции – например, обнять и расцеловать меня, – моя мама только сжимала челюсти да терла правую ладонь. «Что бы ни было у тебя на сердце, никто не должен об этом догадаться».
В тот вечер она позволила мне и моей лучшей подруге Худе лечь спать на плоской крыше. Мы были очень довольны.
– Спасибо, мама.
– Спасибо, Умм Юсеф.
Она не ответила – задернула занавеску своего сердца, продолжила убирать посуду. А нам с крыши было видно, как мама встречала баба, поздно вернувшегося из автомастерской. В своем долгом ожидании она ходила вокруг дома со щеткой, мела порог, пока на нем не осталось ничего, кроме лунного света.
По радио пела Умм Кульсум.
Мама никогда не танцевала на свадьбах, очень редко навещала подруг. Однажды я проснулась среди ночи и обнаружила, что мама гладит меня по волосам. Увидев, что я не сплю, она поцеловала меня – это был один из немногих бесценных поцелуев, что запали мне в душу, – и сказала:
– Давай-ка снова засыпай, йа бинти.
Подобные открытия – это вехи моего дженинского детства. Например, я вспоминаю, как в возрасте четырех лет увидела гениталии Юсефа. Брат одевался, не подозревая, что я за ним подглядываю. Много дней я места себе не находила, осматривала свое тело, в бане таращилась на маму – мне казалось, что у моего брата ужасно опасный недуг. И вот я не выдержала – взяла да и схватила брата за мошонку. Последовал резкий удар. Все, кто видел причину моего истерического вопля, сочли реакцию Юсефа адекватной и правильной – понять все именно так было для соседей естественно. Одна только мама придерживалась иного мнения.
Соседка сказала ей:
– Далия, для девочки, хотя бы и четырехлетней, это неприемлемо. Это в ней шайтан засел, чем раньше его изгонишь, сломив нрав, тем лучше.
Ну конечно. «Сломи ее. Поколоти ее – чтобы знала».
От другой соседки мама услышала:
– Теперь она уж точно подобного не сделает, можешь об заклад биться.
Третья выразилась так:
– Юсеф – старший брат и имеет все права побить сестру за непотребное поведение.
Но мама приняла мою сторону. Юсеф получил отповедь:
– Не смей бить сестру! Никогда!
Я уже торжествовала – вот сейчас мама возьмет меня на ручки. Не тут-то было!
– Перестань плакать, Амаль, – распорядилась мама – без гнева и злобы, даже без особой непререкаемости. Зато эффект получился мощный.
Однажды утром – был апрель, месяц цветов, – отец открылся мне с неожиданной стороны. Он работал так много, и так редко я его видела, что мне оставалось только обожать его издали. Мне было пять. Я проснулась до рассвета, потому что намочила постель, и поспешила в единственную комнату, где могла без свидетелей устранить постыдные результаты этой беды. Оказалось, баба поджидает под дверью уборной – вот стыд, вот ужас! Ведь не так страшно было наказание, как разочарование моего божества.
Тот день стал одним из немногих, которые детская память сохранила во всех подробностях. Ни слова не говоря, баба помог мне переодеться в чистую пижаму – я воспарила над землей, подхваченная его большими сильными руками. Я замерла, спрятав лицо в его ключице, а он понес меня на террасу – так мы называли выложенный плитками квадрат три на четыре метра под пологом виноградных лоз (мама с немыслимым упорством пыталась воссоздать в Дженине буйную роскошь сада в Айн-Хауде). Баба уселся, держа меня на коленях. Солнце еще не взошло, но и в сумраке я видела – и помню до сих пор – свечение садов, что росли сразу за пределами лагеря. Персики, гранаты и оливы были в полном цвету, когда при единственной свече отец впервые читал мне вслух.
И спустя столько лет в моей памяти, как по волшебству, всплывают сладкие ароматы
Ознакомительная версия. Доступно 18 из 90 стр.