Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

Все поняли: Израиль не даст им вернуться. Яхья и его близкие оставались пленниками тысяча девятьсот сорок восьмого года, который жонглировал судьбами, подсовывал решения, чтобы тотчас явить причины для их отмены, растягивался, как резина, обнулялся каждое утро с очередной порцией новостей.

Яхья очень постарел за эти месяцы неопределенности, которые перетекли в годы. В пятьдесят третьем жалкая палатка, где он ютился с семьей, была заменена саманным домишком, и вот этой-то символичной постоянности жилища Яхья не перенес. Палатку он терпел, хоть в нее и просачивалась дождевая вода, хоть под ногами была глина – потому что палатка словно бы подтверждала: это только на время.

Все эти годы Яхья просыпался от звуков азана, обреченный на целый день праздности. В перерывах между скудными трапезами и пятью салятами он играл на своем нэе. Известное утешение давали ему любовь близких и ежедневная игра в нарды с хаджи Салемом и Джеком О’Мэлли, представителем ООН, назначенным регулировать жизнь в Дженине. Эти трое сходились ближе к вечеру и оставались неразлучны как минимум до восьми часов (тут дело зависело от везения в игре и от качества кальянов).

Но за свои шестьдесят с лишком лет земледелец Яхья привык быть вечно занятым – работа давала ему чувство довольства собой. Прозябание в границах лагеря и вынужденное безделье на убогой закрытой территории сказывались на настроении Яхьи, сутулили его спину. Череда нарушенных обещаний, резолюции ООН, не стоившие бумаги, на которой их печатали, вымотали ему душу. Он стал неразговорчив; в нем развились черты, характеризующие человека, сломленного ожиданием. Да, Яхья не снес тихого зуда в своих руках, жаждущих сделать хоть что-нибудь.

Глина его нового жилища главным своим свойством – вязкостью – спровоцировала Яхью на внутреннее «сыт по горло!».

В 1953 году ранним ноябрьским утром он вручил Далии узел со своей одеждой.

– Йа бинти, будь добра, отстирай это до белизны, – сказал он.

Далия положила вещи в мыльную воду. Клонясь над тазом, она подняла голову – из-под платка выбились две-три прядки – и увидела, что свекор идет прочь. Еще подумала: «Он как будто духом воспрянул, благодарение Аллаху».

Удалившись от саманной хижины, Яхья в одном исподнем – длинных белых подштанниках и рубахе – сел на камень лицом к ветру. Он сделал четко рассчитанный вдох, закрыл глаза, а выдохнул уже в мундштук своего нэя. Полилась новая мелодия – не тоскливая жалоба тех, кто обречен ждать, и не песня предков. Нет, то был зов, обращенный к самой земле. К Аллаху. К стране, которую Яхья хранил в сердце. Прохожие останавливались, их ладони сами собой ложились на грудь, головы склонялись. Яхья играл без перерыва целое утро, брови его застыли в приподнятом положении, глаза он открывал лишь изредка. Когда мелодия иссякла, он принес принадлежности для бритья – опасную бритву, кожаный ремень и осколок зеркала. Сел, расправив плечи, погрузив заскорузлые старческие ступни в глину, дыша тяжело и прерывисто.

«Оливки созрели, снимать пора».

Он побрился. Он закрутил кончики усов идеальными колечками и зафиксировал с помощью гуммиарабика.

«Виноград и инжир, наверное, осыпались, на земле гниют».

Соблюдая последовательность с предметами одежды, Яхья степенно облачился в свою лучшую дишдашу, теперь слишком просторную для его иссохшего тела, и покрыл голову красно-белой куфией, закрепив ее витым черным игалем.

«Земля, поди, мягкая после октябрьских дождей».

Одевшись таким образом, Яхья преисполнился достоинства.

Хаджи Салем смекнул, что именно друг держит в мыслях, и стал взывать к его благоразумию:

– Ай, Абу Хасан, я знаю, куда ты собрался. Ноябрь на дворе – все мы это чувствуем. Но твоя затея слишком опасна. Не глупи, друг мой. Вахид Аллах!

– Ля иляха илля-л-Лах, – отозвался Яхья, подтверждая: нет бога, кроме Аллаха.

Но увещеваний слушать не стал. Джек О’Мэлли – тот сразу понял, что Яхью не остановишь. Положив ему на плечо свою пухлую белую руку, он с ирландским акцентом произнес:

– Будь осторожен, брат. Твои стул и кальян ждут тебя в кофейне «Бейт Джавад», так что особо не задерживайся.

Образумить отца попытался Хасан, но на его «Йаба, не ходи. Они тебя убьют» Яхья ответил взглядом истинного патриарха, чье решение непререкаемо. И пошел – уверенно, гордо (хотя и опирался на посох) – переулком, забирающим под уклон, к границам лагеря, и миновал эти границы, вырвался из бесконечности сорок восьмого года, вступил в пределы, которые с недавних пор звались Израилем, на землю, возвышенности и впадины которой были известны ему лучше, чем линии на собственных ладонях. Он все шагал вперед, пока не добрался до цели.

Шестнадцать дней спустя Яхья вернулся – оборванный, грязный, борода всклокочена, сердце поет. Лучшая его красно-белая куфия трансформировалась в заплечный мешок, и Яхья горбился под ее блаженной тяжестью.

Он проник в Айн-Хауд, не замеченный солдатами. «Потому что эти земли – в моей крови! Потому что я знаю там каждое дерево и каждую птицу. А солдаты не знают», – рассказывал Яхья.

Он бродил по своим угодьям, приветствуя цератонии и смоковницы с восторгом человека, воссоединившегося с семьей. Он вкушал послеполуденный сон в тени своих рощ, как привык сызмальства. Из колодца, возле которого израильский солдат стрелял в Дарвиша и Фатуму, Яхья наловчился доставать воду импровизированным ведерком, привязанным к ветке благоуханной жимолости. Он посетил могилу Басимы, где каким-то чудом уцелели алые розы с белой каемкой. Он прочел аль-Фатиху за упокой ее души; он клялся, что Басима явилась ему и он говорил с нею.

Спустя почти тридцать пять лет Юсеф, по примеру деда, завивающий усы, вспомнит желтую глину на зубах Яхьи, вернувшегося из рая, в котором он целых две недели избывал свою тоску. Яхья покидал Дженин, полный суровой целеустремленности, в лучших одеждах; он пришел обратно бродяга бродягой – зато окрыленный и с грузом фруктов и оливок, которых принес столько, сколько вместили его куфия и карманы, сколько он смог удержать в обеих горстях. Нищий с виду, он лучился радостью – и люди вознесли его на высоту, подобающую единственному среди них, кто перехитрил беспощадных боевиков и совершил деяние, слишком сложное для пяти великих держав. Он вернулся. Краткость вылазки и ее нелегальность не в счет: Яхья ушел – и вернулся.

Его отвага передалась беженцам, измотанным посулами ООН, апатичным от унижения, перенесенного в бесконечном сорок восьмом году. Для Юсефа, которому еще не сравнялось десяти лет, вылазка деда стала тем самым зерном, которое, давши росток, пробивает воспоминания об ужасе изгнания и расцветает непокорством.