Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

– Видела бы ты его! Он весь светился. Развязал куфию – а в ней инжир, лимоны, виноград, стручки цератонии, оливки! А дедушка стоит посреди лагеря над этой грудой, словно над миллионом золотых динаров, и улыбается – он с того дня все время так улыбался. Наш с тобой джидду был выдающимся человеком.

– Как баба, – добавила Амаль.

– Да. Как наш отец.

В честь возвращения Яхьи устроили праздник. Старейшие обитатели лагеря обоего пола поделили плоды на всех и вкушали их с благоговением, как ритуальную пищу. Каждая оливка перекатывалась во рту, прежде чем стать элементом святого причастия. О, плоды труда сорока поколений, эликсир Палестины, нектар, настоянный на столетиях!

– Отведай моей земли! Отведай, Джек! Вот эти оливки – специально для тебя и для хаджи Салема!

Яхья был нехарактерно многословен. Возвращение подпитало его природную щедрость.

Селяне угощались, смеялись, лили слезы, танцевали и пели грустные и веселые старинные песни, сличали свои воспоминания с впечатлениями Яхьи. Дома на востоке и западе Айн-Хауда не разрушены, рассказывал Яхья, там даже уцелели баночки с соленьями и вареньем – запасы пятилетней давности. Ими Яхья и питался. «Лучше, думаю, я их съем, чем евреи разобьют», – объяснил он. «Еще бы не лучше». Одежда в некоторых домах сохранилась, игрушки детские. Мечеть превратили в бордель; услыхав об этом, женщины Айн-Хауда тихо проклинали захватчиков, а мужчины, кривясь от гадливости, качали головами. В доме хаджи Маджиды, мир душе ее, теперь обосновались муравьи – а ведь каждый знает, какое отвращение она питала к этим тварям. «Поглядела бы она сейчас на свой дом!» Новость встретили смешками, но быстро спохватились: «Мир душе ее».

Да, мир душе ее. Давильня впустую простаивает – никакого вам масла, а стены знаете подо что используют? Картинок понавешали, называется – «галерея». Зато дуб – одному Аллаху ведомо, из какого желудя он проклюнулся еще в одна тысяча восьмисотом, – этот дуб растет себе и растет.

– Да и куда бы ему деваться?

Оливы тоже целы, только заросли без догляду.

– Они – евреи – ничего в этом деле не смыслят. У них кожа лилейная, стало быть, отродясь на земле не работали. Тут ведь нужно особое чутье, на землю-то, тогда и оливы полюбишь. А как чутья нет, откуда и любви взяться?

Яхья говорил, глядя на свои руки: всего несколько часов назад они оглаживали стволы волшебных, обожаемых деревьев. Загрубевшие, в старческих крапинах, эти руки земледельца заодно с пигментами родной почвы впитали знание об ее главном даре – оливах. Оливковая ветвь цветет лишь однажды; если ее потом не удалить, за зиму на ней проклюнутся почки, которые станут новыми прутиками. Злейший враг оливы – крохотная мушка с кружевными крылышками; в рощах хорошо пасти овец, ведь их помет удобряет оливы столь нужным азотом. Все это помнили руки, которые целую жизнь обихаживали бесценные деревья, заботились о земле.

– Да отправятся они в ад! – вдруг выкрикнула одна из женщин. – Что, нельзя было нас в селении оставить? Мы ведь их пустили на свою землю – пожалуйста, живите, мы оливками с ними делились.

Послышались вздохи, новые проклятия женщин, новые сокрушенные покачивания головами в куфиях, тем не менее все продолжали смаковать инжир. Наконец, Яхья вынул нэй и исполнял печальные мелодии, пока не раздалось:

– Довольно тосковать! Сыграй нам «Даль Уну»!

И Яхья послушался, и под зажигательный мотив, позабыв об артрите, встали с мест его соседи и неуклюже сплясали дабку у костра. Кто-то отбивал ритм ладонью, воображая, что играет на табле, поддерживая звуки нэя. Юсефу выпала привилегия быть единственным ребенком в этой компании; до сих пор он клевал носом, но сон как рукой сняло при внезапном оживлении взрослых. Годы спустя в Бейруте Юсеф вспомнит те беззубые улыбки, смех, сотрясавший изнуренные старые тела, – звонкий, словно ликовали маленькие озорники, а не их дедушки и бабушки. Он вспомнит, как спиралями поднимался над кальянами и над отцовской трубкой дымок со вкусом медовых яблок.

Воздух наполнился звуками веселья. Плоды родной земли стерли грань времен и сделали прореху в черной туче изгнания; они пьянили людей не хуже вина. Близилась ночь, а торжество продолжалось. В компанию влились молодые женщины. Нарядившись в лучшие из обносков, они пришли с детьми, которые, в восторге оттого, что их не укладывают спать, сгрудились вокруг Юсефа и устроили свой маленький праздник в тени взрослых, в отблесках костра.

Это спонтанное веселье было, однако, раздавлено тяжким бременем ежедневного ожидания, унижениями временности бытия. А Яхья так и вовсе едва пережил резкий эмоциональный спад. Вот почему две недели спустя он опять попросил Далию отстирать его вещи до снежной белизны.

Яхья побрился и повторил церемонию облачения в лучшие одежды. Запретное ритуальное Возвращение он совершал теперь, вооруженный опытом. Юсеф наблюдал за процессом бритья, сидя подле Яхьи на солнцепеке. Медленно скользило лезвие, обрисовывая подбородок, слепя Юсефа бликами. Мальчик смотрел на комья грязной пены в миске, на старческие коричневые крапины на дедовых руках, на черную оторочку его ногтей. Он навек запомнил тщательность, с какой дедушка вощил и закручивал кончики своих усов – черных, но будто присыпанных солью: чтобы два колечка находились в строгой симметрии, подобающей патриарху.

Точную дату его смерти так никто и не узнал.

Но к тому времени, как представители Красного Креста сумели вытребовать тело у израильских властей, Далия перенесла очередной выкидыш. И все в лагере сходились во мнении, что Яхья, переступая границы бесконечного 1948 года, уже знал: обратно ему не вернуться. Хаджи Салем так и вовсе был уверен: Яхья ушел умирать туда, где ему умереть и надлежало, другие говорили, что Яхью доконала сердечная тоска.

Между тем истинной причиной смерти был выстрел.

В Айн-Хауде, отныне Эйн-Ходе, обосновались еврейские художники – иммигранты из Франции, селение укрепляло репутацию райского уголка. Один из таких переселенцев выследил Яхью, когда тот пришел в первый раз. При втором Возвращении его поджидали солдаты, он был застрелен как нарушитель границ.

Убирая тело для похорон, родные обнаружили, что оцепеневший кулак все еще сжимает три оливки, а в карманах нашли горсть инжира. На мертвом лице застыла улыбка – доказательство, что Яхья ушел с миром и пребывает на небесах, среди мучеников. Убежденные в этом, обитатели Дженина над телом Яхьи превозносили его жизнь и особенно – отвагу, которую он проявил напоследок из любви к своей земле. Джек О’Мэлли дал своим подчиненным внеплановый