Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

В скорбной процессии Хасан был одним из тех, кто нес на плечах тело отца, обернутое тканью, Дарвиш ехал рядом в инвалидной коляске. И никто не заметил, что отпечаток трагедии уже лег на личико десятилетнего Юсефа. И никто не уснул после похорон. Потому как гибель Яхьи сдернула покров с истины, которая, высвободившись, взяла в тиски ночь, насильно напоила нервной лихорадкой. Да возможно ли, чтобы человек был не вправе ступить на свою собственную землю, посетить могилу жены, поесть плодов с деревьев, взлелеянных сорока поколениями его предков? Разве за такое карают смертью? Этот очевидный вопрос не посещал до сей поры сознания беженцев – вероятно, потому, что их дурманил зловонный дым ожидания, дезориентировала расплывчатость международных резолюций, пререканий, соперничества. А тут вдруг базовая аксиома их положения взяла да и вырвалась на поверхность, едва они предали земле тело Яхьи – потому-то ночь и не благословила их сном.

Наутро беженцы встали с постелей с ощущением, что их медленно выдавливают из этого мира, из истории и будущего. Мужчины и женщины собрались двумя группами и стали держать совет, и решения одно за другим выпархивали из обеих групп, и Хасан был нарасхват, ведь нужно было составлять письменные требования о переговорах с представителями ООН, и это дело поручали Хасану, как самому ученому в лагере.

Подумать только: свои же соотечественники, палестинцы из незахваченных (вопрос времени!) селений Западного берега – и те глядят на них свысока и тоже употребляют слово «беженцы»!

– Если уж так случилось, что мы беженцы, мы не согласны вести собачью жизнь! – заявили обитатели Дженина.

Гибель Яхьи распрямила их спины. И весь лагерь, объятый жаром гордости, потребовал, чтобы детям, особенно девочкам, была дана возможность учиться. За год сообщество беженцев возвело в лагере мечеть и три школы. Без Хасана ничего не сладилось бы, но он, неутомимый составитель петиций, не кичился своей незаменимостью. Он вставал до зари, совершал первый салят и принимался за документы, свободной рукой поднося к губам то чашку кофе, то трубку, набитую табаком с ароматом медовых яблок.

Затем он шел на работу (семья еще спала), а после работы – с книгами на холмы. Возвратившись, он заставал жену и сына в постелях. Зарабатывал он жалкие гроши, и это его мучило.

Еще Хасан стыдился, что раз за разом возвращается без Исмаэля. Бывали дни, когда он откладывал в сторону книги и нанимался в автомастерскую. В свое время страстью к технике заразил его Ари Перлштейн; с годами хобби выросло в свой бизнес, на доходы от которого Хасан отправил Юсефа учиться в колледж.

Когда дедушка вдруг исчез из его жизни, сердце мальчика стало подобно гимнасту, окаменевшему в немыслимой позе. Теперь Юсеф с недоумением издали смотрел на пустующий стул своего джидду за столиком, где хаджи Салем и Джек О’Мэлли играли в нарды.

– Мама… – Юсеф запнулся, сглатывая слезы, потому что Далия требовала, чтобы он был сильным. Он сидел у ее ног, теребя монетки единственного ножного браслета. «По звону всегда узнаешь: это мама идет». – Я хочу, чтобы дедушка вернулся.

Вырвалось как-то само собой. Ладонь Далии легла Юсефу на темечко. Поразительно, как вырос ее мальчик.

Монетки проскальзывали меж пальцев – невесомые, ласковые. Одна, две, три, четыре… восемнадцать золотых кружочков. Далия и сама знала: после утраты Исмаэля она не уделяет Юсефу должного внимания. «Я и так делаю что могу, из последних сил стараюсь, Господи. Исмаэлю было бы уже пять лет. Какой он теперь?»

Далия откинула кудри со лба Юсефа. Сейчас скажет что-то важное? Или огорчена, что у нее сын такой глупый – хочет, чтобы дедушка из мертвых воскрес?

«Обязательно выучусь играть на нэе», – решил про себя Юсеф, встал и ушел, не сказав ни слова.

1955

Через четыре года после того, как ООН выделила деньги на саманную хижину для семьи Хасана, в Дженине, опять же на средства ООН, была основана школа для мальчиков. Джек О’Мэлли предложил Хасану место учителя, но Хасан отказался.

– Есть дипломированные учителя. Неправильно было бы с моей стороны отнимать у них работу.

В итоге Хасан стал в этой школе вахтером.

С первой зарплаты он купил жене подарки, которые, казалось, пробили брешь в ее скорби по Исмаэлю. А через девять месяцев после восторга, вызванного этими подарками, Далия родила свое третье дитя. Амаль появилась на свет в июльскую жару 1955 года.

До ее рождения Далия не расставалась с траурным одеянием, этим черным облаком горя, которое закрывало ей руки по самые запястья и ноги по самые лодыжки. Теперь, когда семья оставила сырую палатку, когда собственные ванная и кухня избавили Далию от возни с тазиками и ведрами, когда муж получил работу, стало терпимым вечное ожидание нормальной жизни. Если до рождения дочери Далия не расставалась с туго повязанным черным платком, то отныне на ее голове трепетал белый шарф из натурального шелка. Соседи говорили, что в Далии на краткое время проглянула былая бесшабашная девчонка-кочевница. Хотя ее дух давно уже был подавлен, Далия угадала, что он воплотился в малютке Амаль. Она сама, невозвратимая, жила в собственной дочери.

Куда как узнаваемы были скрытность и любопытство этой девочки с бездонными черными глазами и нездешним взглядом. Казалось, Амаль явилась в мир волшебным образом, как результат алхимических опытов, одухотворенных бедуинской поэзией. Она и вела себя по-хозяйски. Однажды Далия стала свидетельницей вот какой сцены: ее своенравная дочь оттесняла других малышей в сумрачный переулок, заявляя:

– Это солнце моего папы, а вы ступайте в тень!

Скоро дошло дело и до воображаемых друзей, которые одни только и могли терпеть нрав Амаль. С ними она «общалась», пока не нашла другую одинокую душу по имени Худа.

Столь инертной и уступчивой была Худа, что в Амаль проснулся инстинкт сострадания. Странную пару представляли собой эти девочки. Тем не менее дружба вышла крепкая, и редко когда их видели порознь.

Став школьницей, Амаль не избавилась от упрямства и капризов. Послушной она бывала только с отцом, вечно занятым на работе, редким гостем в доме. Отец казался девочке божеством. Она даже приближалась к нему с благоговением в глазах, которое трогало Хасана до глубины души. Беря дочь на руки, Хасан всю нежность вкладывал в объятие. Обычно перед этими сладостными минутами Далии доставался взгляд колдовских глаз девочки – Амаль соперничала с матерью за любовь Хасана.

Если Далия, случалось, применяла к Юсефу физические меры воздействия, делать то же