Святая покровительница лжецов - Энн Пэтчетт

Я никогда не жила в одной комнате ни с кем, кроме Томаса.

Я надела чистое платье. В Арканзасе мать Билли выстирала и выгладила те немногие вещи, которые я взяла с собой. Единственным, что сохранилось от былого шика отеля «Луиза», была традиция собираться в теплое время года в пять часов на передней веранде. Бурбон с содовой был категорически запрещен, но мы, словно подгоняемые ритуалом, приходили, садились в кресла и созерцали вид на пастбище за домом Клаттербаков.

– Ты должна с уважением относиться к тем, кто здесь дольше тебя, – предупредила меня Энджи, когда мы спускались по лестнице. – Чем ближе срок, тем все внимательнее к девушке, – например, за ужином приносят ей тарелку или пододвигают стул. И это, знаешь ли, правильно, потому что рано или поздно с каждой из нас будет то же самое. Сейчас таких три: Шарлотта, Нора и Лолли, и все три уже перехаживают две недели. Как-то многовато получается, да еще одновременно. Все из-за этого переживают.

На стенах вдоль лестницы висели большие картины, в основном портреты красивой темноглазой женщины. Позже я выяснила, что это портреты Луизы. Луиза с забранными вверх волосами стоит перед камином. Луиза с распущенными волосами прогуливается по саду. Луиза с Льюисом; его рука лежит у нее на плече. Я пришла к выводу, что почти все свое время она тратила на то, чтобы позировать художнику. У основания лестницы к стене была прикреплена маленькая чаша со святой водой. Энджи привычно опустила в нее пальцы и перекрестилась, и я, мгновение поколебавшись, повторила ее жест.

Мы вышли на веранду в середине августовского дня в Хабите, штат Кентукки. Было жарко, но не так, как во Флагстаффе, Амарилло и Оклахома-Сити. Все лето шли обильные дожди, и трава на лугу была сочной и темной. Я никогда не видела таких пышных древесных крон и такой густой растительности, покрывавшей все пространство пастбища. Кентукки представлялся мне какой-то отдельной страной, а «Святая Елизавета» – особой страной внутри этой страны; и вот на веранде этой роскошной когда-то гостиницы сидели двадцать пять беременных женщин в просторных платьях, из-под которых выпирали огромные животы, пили из красивых стаканов чай со льдом и любовались заходом солнца. Я не могла определить, которые из них уже две недели перехаживают. Мне казалось, что они все перехаживают две недели. Я внимательно всматривалась в лица. Судя по их выражению, они напрочь забыли, кто они и зачем здесь; возможно даже, им чудится, что их мужья сейчас переодеваются наверху и скоро спустятся на веранду, чтобы поцеловать их и окинуть горделивым взглядом свое нарождающееся семейство. Время от времени одна из девушек отрывалась от группы, спускалась по ступенькам и выходила на луг, где, наверное, воображала себя единственной в мире женщиной, у которой скоро будет ребенок.

В шесть вечера на веранде появилась монахиня, которую Энджи назвала сестрой Лойолой, и позвонила в колокольчик. Девушки, помогая друг другу и смеясь, нарочито неуклюже выбирались из кресел.

– Ох, этот чертов колокольчик, – шепнула мне Энджи. – Как будто нельзя просто сказать, что пора ужинать.

Я повернулась ко входу в отель и заметила, что туда же направляется мужчина. Это был единственный мужчина, какого я увидела после приезда сюда, и мне стало интересно: может, он приехал кого-то забрать?

– Кто это? – спросила я.

– А, это Сон, – ответила Энджи и помахала ему.

Он тоже помахал ей и улыбнулся.

Он был огромного роста, навскидку шесть футов шесть дюймов. Не толстый, а большой и крепкий, как дуб. Его поднятая рука раскачивалась, как ветка дерева под ветром.

– Он тут все чинит. Сона все обожают.

Я не поняла, что она имеет в виду: то ли в него действительно все влюблены, то ли это такая местная шутка, но спросить не успела, потому что Энджи уже шагнула в столовую.

Мы встали под канделябрами и прочли молитву: «Благослови, Господи Боже, нас и эти дары…»

За каждый стол сажали девушек примерно одной категории. Категорию определял месяц будущих родов, то есть я попала в февральскую группу. За главным столом расположились Шарлотта, Нора и Лолли из августовской категории и еще две девушки, которым тоже вскоре предстояло родить. В том, что они сидели за отдельным столом, был особый смысл: они как будто подчеркивали, что не хотят быть рядом с теми, кто появился здесь недавно. К девятому месяцу беременности они успевали пресытиться всем, с чем вскоре расстанутся: подругами, этим домом, собственным ребенком. Они не собирались завязывать новые знакомства. За нашим столом сидели Реджина, у которой срок был в январе, и Беатрис, срок в декабре. По словам Беатрис – женщины ширококостной и сильной, – она работала наравне с мужчинами на шахте на востоке Кентукки.

– Держу пари, что ты хорошо поработала с мужчинами, – сказала Энджи и засмеялась собственной шутке.

Я удивилась: она здесь всего неделю, а ведет себя так дерзко. Беатрис явно была не из тех, кого можно безнаказанно обижать. Но она только хмыкнула и налила себе еще стакан молока. Живот у нее был почти такой же большой, как у представительниц октябрьской группы.

– У нас в роду много близнецов, – сказала она и улыбнулась, продемонстрировав великолепные зубы – крупные, белые и ровные. – Моя бабушка – близнец.

– Кошмар, – прокомментировала Энджи.

– Если у меня будет двойня, – продолжила Беатрис, – может, одного я себе оставлю.

Но никто не засмеялся, а не проронившая за все это время ни слова Реджина отвернулась. К концу первого дня здесь я уже усвоила, что возможность оставить ребенка – не тема для шуток. Никто из нас не мог себе этого позволить. Именно поэтому мы были здесь.

Ужин мы доедали в молчании. Он был невкусный – переваренные овощи, плавающее в лужицах жира мясо, – но обильный.

– Готовит сестра Эванджелина, – шепнула мне Беатрис, как будто это все объясняло.

Я отодвинула тарелку, потому что у меня вдруг пропал аппетит.

– Ешь давай, – весело подбодрила меня Энджи. – У нас тут идет настоящая битва за вес. Я за неделю прибавила четыре фунта. «Чем больше наберете, тем лучше» – так утверждает сестра Лойола.

Энджи с ее костлявыми коленями и локтями казалась мне невероятно худой, и я искренне не понимала, куда она девала эти четыре фунта.

– А представляете, что тут было раньше? – спросила Беатрис. – Белые скатерти, белые салфетки, роскошные фарфоровые сервизы… Между столиками расхаживал парень в белом костюме, носил мисочку с водой и предлагал гостям ополоснуть руки. Мою сестру один раз пригласили в шикарный ресторан