Константинопольский невольник - Мюриель Романа

Любопытные лезли на помост, чтобы разглядеть живой товар вблизи. Он со смесью стыда и холодной ярости приготовился вытерпеть и это испытание. Перед ним задержался старик в белоснежном одеянии, исполненный достоинства и властности. Он неожиданно схватил его за руки, перевернул их ладонями вверх и пощупал своими костлявыми пальцами, проверяя наличие мозолей. Результат проверки удручил старика, он недовольно покачал головой.

Второй покупатель схватил Монтгомери за косматую бороду и дернул, заставив его разинуть рот. Габриэль задохнулся от бешенства, но остался неподвижен. Что мог он поделать в одиночку, окруженный десятками сарацин, вооруженных до самых тюрбанов? Покупатель с видом опытного лошадиного барышника проверил его зубы, довольно покивал и стал грубо щупать его бицепсы. Монтгомери с трудом сдерживал дрожь отвращения.

Наконец продавец взмахнул своей резной палкой, разогнав зевак, и поднял руку Монтгомери. Он заговорил на своем языке. Каждое его слово резало слух невольника своей непривычностью, но и без перевода было ясно, что продавец расхваливает достоинства своего товара. Он то и дело указывал на Габриэля пальцем, хлопал его по плечу и жестами привлекал внимания к его могучему телосложению.

Начались торги, покупатели перекрикивали друг друга и общий гомон, некоторые бранились, кто-то выразительно звенел монетами в кошельке, чтобы посрамить соперников.

Монтгомери отводил глаза. Для него было бы унижением следить за теми, кто оценивал его как бессловесную скотину. У него не было желания отдать предпочтение кому-то из покупателей – в этом не было смысла. Однако он ничего не мог поделать с нараставшим в нем непрошенным странным чувством. В обращенных на него взглядах горел расчетливый интерес. Эти люди собрались, чтобы оценить товар, поторговаться и вступить в права собственности.

Двое богатых покупателей вступили из-за него в яростный спор, и он поймал себя на чувстве гордости. Габриэль тряхнул головой, прогоняя это позорное наваждение. Он глубоко вздохнул, чтобы побороть поднимающийся в груди гнев. Ничего еще не было кончено, это было препятствие на пути к свободе, и только.

Граф выпрямился настолько, насколько позволяли цепи, и горделиво осмотрел толпу. Раз они пришли его оценить, пускай видят перед собой человека, а не запуганного зверя.

Ночную тишину распорол вопль ужаса.

Екатерина Медичи села в постели. От испуга волосы у нее встали дыбом. Откуда донесся этот страшный крик? Прерывисто дыша, она отдернула занавеску своего ложа и увидела служанку с трепещущей свечой в руке, бледную, как сама смерть.

– Госпожа, это король!

Екатерина вырвала у нее подсвечник, иначе растяпа выронила бы его и устроила в Лувре пожар. Быстро продев руки в рукава ночного халата, торопливо поданного служанкой, королева-мать побежала босиком, не замечая холода каменного пола. Единственный коридор, который нужно было преодолеть, показался ей нескончаемым.

Стражник, карауливший дверь, распахнул створки и шарахнулся в сторону.

– Где кормилица? Она оставила его одного! – вскричала Екатерина, вбегая в комнату.

– Ей стало дурно, – пролепетал стражник, избегая ее взгляда.

Разгневанная Екатерина поставила свой подсвечник на сундук за кроватью и осторожно раздвинула занавес балдахина. Колеблющийся свет упал на перекошенное лицо ее сына. Карл запутался в простынях и бился, как будто это были сети, тянущие его на дно реки.

– Государь, – прошептала она, беря его за плечо, – очнитесь!

Он не отозвался, она тряхнула его – сначала легонько, потом сильнее.

– Очнитесь, ваше величество, небом молю!

Веки короля разом распахнулись.

– Нет, нет!!! – крикнул он, как безумец, спасающийся от невидимой угрозы.

Пришлось Екатерине отвесить сыну пощечину. Сухого шлепка хватило, чтобы он пришел в себя.

– Карл, это я, твоя мать. Посмотри на меня.

Молодой король прищурился.

– Мама… – всхлипнул он.

Дрожа всем телом, он свернулся калачиком, как одиннадцатилетний ребенок – коим и был. Королева-мать присела рядом, обняла его, запустила пальцы ему в волосы, чтобы успокоить.

– Тсс, я здесь, все хорошо, – прошептала она нежным голосом, хоть и с каменным лицом. – Все прошло.

Он по-прежнему дрожал, упираясь кулаками матери в грудь. Екатерина закрыла глаза и прислушалась к его дыханию, становившемуся спокойнее от материнского прикосновения.

– Опять страшный сон про Монтгомери? – спросила она.

Он кивнул, все еще не способный вымолвить ни слова, с мокрыми от слез глазами.

– Да, теперь он скакал на огромном быке, – заговорил малолетний король, – его глаза изрыгали пламя, и он проткнул мне глаз, как папеньке.

При этих словах сына Екатерина обняла его еще крепче. Как и он, она не могла забыть тот роковой день и сейчас боролась с захлестнувшей ее волной гнева. Даже с края земли этот злодей не давал покоя ее семье и продолжал губить ее сына.

– Никогда! – прошептала она. – Никогда и никому я не позволю причинить тебе зло, мой малыш, а Монтгомери и подавно.

– Никто ведь не знает, где он прячется, – возразил Карл, с тревогой глядя на мать. – Что, если он вернется и перебьет всех нас – братьев и меня?

Она сжала ладонями его лицо.

– Смотри на меня и внимательно слушай, Карл. Пока я жива, он не тронет волоска на твоей голове. Мои воины выследят его и приведут сюда. Ты станешь свидетелем его казни, и тебе больше нечего будет бояться. Больше никогда, клянусь!

Успокоенный мальчик прильнул к матери, и та принялась его баюкать, напевая флорентийскую колыбельную. Пришлось долго ждать, пока щуплое тельце не перестало дрожать – малолетний король уснул. С бесконечными предосторожностями, стараясь не разбудить сына, мать снова уложила его, с любовью укрыла и долго гладила его лоб.

Прежде чем выйти, она забрала свечу и приказала служанке:

– Будь здесь. Он никогда не должен оставаться один.

Тут на пороге выросла смущенная кормилица.

– Вы? – бросила ей королева-мать с притворным удивлением.

– Я возвращаюсь на свое место, госпожа.

– Вы оставили моего сына, короля, одного.

Кормилица открыла рот, чтобы что-то сказать в свое оправдание, но Екатерина не дала ей произнести ни слова.

– Молчите! Стража, уведите ее! Пусть ее побьют палками, и пусть она исчезнет с моих глаз! Чтобы я больше не видела ее в Лувре!

Она вернулась в свои покои и сердито захлопнула дверь. Там она метнулась к тазу, чтобы извергнуть вместе с бурной рвотой свою жгучую тревогу, тщательно скрываемую от сына и придворных.

– Опусти глаза, смердящий пес!

На спину Монтгомери обрушился град ударов. Он рухнул на помост, стиснув зубы, осыпаемый ругательствами надсмотрщика, смысл которых нетрудно было угадать, даже не понимая слов. Он почувствовал внезапный прилив силы и готовность