Константинопольский невольник - Мюриель Романа

– Даже слишком, сама знаешь, – поправила ее Екатерина. – При нем страна запылала бы с четырех сторон и умылась бы кровью.

– Разве сейчас не так?

Екатерина грозно глянула на карлицу, но та как ни в чем не бывало выдержала ее взгляд.

– Совершенно не так, ты преувеличиваешь!

– Прошу прощения, конечно, ведь насилие католиков против еретиков – совсем другое дело, оно не в счет. Гугеноты сами устроили этот заговор против твоего сына.

– Против короля, – сухо уточнила Екатерина. – Я вынуждена принимать меры.

Дуроножка пожала плечами.

– Твое величество правильно поступила, что всех их перевешала. Напрасно они удивляются справедливой каре.

– Я надеялась, что казнь заговорщиков присмирит католиков, но их жажда мести чересчур сильна. Герцог де Гиз даже требовал голову принца де Конде, хотя казнить принца крови невозможно, Господь никогда бы мне этого не простил.

Она выпрямилась в кресле, уставившись на пляшущее в камине пламя, и продолжила вполголоса усталым тоном:

– Мне бы примирить враждующие стороны, но как же мне добиться мира, если убийца моего мужа все еще на свободе?

Екатерина с гримасой боли закрыла глаза и прижала к груди стиснутый кулак. Холод и сырость были для нее жестоким испытанием. По ее повелению стены покоев заранее, еще до наступления ненастного сезона, закрывали шерстяными и шелковыми коврами. Их вид, бывало, согревал ее, но не сегодня.

Карлица спряталась в алькове, достала колоду карт и уселась в миниатюрное кресло.

«Тем лучше, – подумала Екатерина, – пусть на время позабудет обо мне».

Чем бы теперь ни приходилось заниматься Екатерине – вести переписку, заседать в Регентском совете, повелевать придворными, – она действовала, как автомат. Оставаясь одна, она отдыхала с книгой: чтение помогало выдерживать ей подобных. Она пыталась находить отвлечение в изнурительных шахматных партиях, занимавших ум и тело и так утомлявших, что она могла прямо над доской погрузиться в спасительный сон.

С тех пор как Монтгомери сумел снова от нее улизнуть, королева-мать жила как на раскаленных углях, слишком завися от донесений своих осведомителей. Все ее существование сводилось к одному лишь ожиданию.

Дверь резко распахнулась, в комнату впорхнула Луиза де Лаберодьер с горделиво поднятой головой и отвесила торопливый поклон.

– Госпожа, Монтгомери и вправду взошел на борт корабля, отплывшего в Англию.

Королева-мать встрепенулась. Одной Луизе разрешалось входить к ней без разрешения, если речь шла о Монтгомери.

– Наконец-то! – произнесла она взбодренным голосом. – Чего же вы ждете, Луиза? Соберите Летучий эскадрон – и живо в Лондон!

Фрейлина поклонилась и выбежала вон.

Ослепленный безжалостным солнцем, Монтгомери сощурился и прикрыл глаза рукой. Уже слишком долго он мучился от этого света, от которого некуда было деваться. Он с трудом выпрямился, ноги затекли, все суставы ныли. У него было чувство, что за считаные недели он состарился на десяток лет.

Сперва он радовался, что не заперт в подземелье. Но жизнь под открытым небом, во власти стихии, оказалась подлинной пыткой. Ветер приносил песок, который забивался всюду – в глотку, под ногти, в глаза, болевшие при любом прикосновении, не говоря уж о попытках их тереть. Его туника из ветхой парусины мгновенно промокала от малейшего дождя, не говоря о ливне. К этому добавлялись призывы к молитве, будившие его перед зарей и оставлявшие с мерзким ощущением, что перед этой побудкой он едва успел смежить веки.

Зато Сервантеса их вынужденное соседство, кажется, бодрило. Монтгомери оказался в редкостной компании: все же он был человек грамотный, даже дворянин. Сейчас, усаживаясь рядом с графом, чтобы подкрепиться скудным пайком – ломтем крошащегося хлеба и жалкой горстью пересушенного инжира, – испанец толкнул его локтем в бок.

– Осторожнее вон с тем, что сидит там, в углу, – шепотом посоветовал он, глядя на худого субъекта с заостренным лицом, в темном кафтане. – Говорят, он фокусник, умеет читать мысли.

Монтгомери пожал плечами, медленно жуя хлеб.

– Если он не понимает нашего языка, то мало что прочтет.

Но Сервантес, поглаживавший свои длинные вислые усы, не унимался:

– Не забывайте, мы в краю джиннов, злодеев пустыни.

Монтгомери готов был расхохотаться, но передумал из-за грозного щелканья кнута. К ним приблизился, шаркая по каменным плитам остроносыми туфлями, великан в тюрбане.

– Встать, шелудивые псы!

Монтгомери понял приказание благодаря урокам Сервантеса, учившего его самым необходимым словам. Пленники поднялись.

– Глаза в пол! – рявкнул турок.

Беспрерывные унижения разжигали в Монтгомери лютую злобу. Чувствуя, как напрягся граф, испанец попытался его успокоить, положив руку ему на плечо. Габриэль сжал кулаки, хотя понимал: если он хочет выжить, то не время бунтовать, не то византийский нелюдь в туфлях с помпонами забьет его насмерть своим кнутом.

Стражник, прохаживаясь перед строем рабов, тыкал в некоторых из них этим устрашающим инструментом:

– Ты, ты, ты…

Каждую неделю особенно невезучих отбирали на роль галерных гребцов.

Стражник задержался перед Сервантесом и жестоко осклабился.

– Ты слишком немощен, испанец. Ты не стоишь обещанного за тебя выкупа. Пожалуй, я швырну твои кости собакам!

Сервантес стиснул зубы, Монтгомери почувствовал, как каменеет его сгорбленная спина.

– Ты, белобрысый верзила, – продолжил турок, – поворачиваясь к Монтгомери, – обошелся в две сотни экю. Говоришь, твоя семейка готова заплатить за тебя вдвое больше? Если через семь дней я так ничего и не получу, ты отправишься на галеры. Такому рослому красавцу самое место за веслами.

Сервантес переводил, Монтгомери слушал, не шевелясь. Он солгал про выкуп, чтобы выиграть время в надежде придумать способ бегства из этого ада.

Луиза прохаживалась по палубе, путаясь в полах плаща. Слишком тонкие перчатки из кожи ягненка не защищали ее руки ни от жгучего холода, ни от сырости. Она пыталась согреть руки, беспрерывно их растирая, и задыхалась на морском ветру, швырявшемся в нее клочьями ледяного тумана. Клодина, Изабо и Мадлен давно спрятались в тесную каюту, но сквозняки проникали и туда.

Луиза то и дело поднимала глаза на капитана, отдававшего команды с мостика. Матросы при помощи лебедок втаскивали на палубу бочки. Юркий юнга тащил корзину с провизией. Запах дегтя и мокрой древесины смешивался с еще более резким духом стоячей воды за бортом. Корабль готов был отчалить из порта Кале, но приказ на отход задерживался. Луизе удалось уговорить капитана повременить с отплытием. Она уже отправила в Англию депешу, желая убедиться, что Монтгомери и вправду добрался до противоположного берега Ла-Манша. Ее мучило недоброе предчувствие. Ее мысли вертелись в адском водовороте, сплетаясь раз за разом в один и тот же вопрос: