Зимние странники - Тоби Клементс

Джеффри умолкает. Совершенно очевидно, что герцог менее популярен в народе, нежели граф.

– Но что будет, когда мы дойдем до Лондона? – допытывается Кэтрин. – Они же не собираются убить короля Генриха?

Джеффри чуть не поперхнулся слюной.

– Конечно, нет. Ни в коем случае. Этого никто не желает. Просто нужно избавить его от советников, понимаешь? Они прилипли к нему, как пиявки. Грабастают все, до чего могут дотянуться. А королева! Тебе известно, что она француженка? И что это она организовала нападение на Сандвич?

Кэтрин никогда не слышала про нападение на Сандвич. Как, впрочем, и о самом Сандвиче.

– Господи, откуда вы взялись?! – снова восклицает Джеффри. – Ты и Томас. Вообще ничего не знаете. Как будто вас долгие годы держали взаперти.

Проходят дни, и каждый новый длиннее предыдущего. На ветвях орешника появляются сережки, вязы в лесах покрывает убор из лиловых цветков. Черный дрозд выводит громкие трели. Весна грядет. Тело Кэтрин зудом в костях отзывается на ее наступление: ею владеет непонятное возбуждение.

Однако до прихода весны лучники сэра Фейкенгема изо дня в день упражняются на стрельбище – и в сухую погоду, и в дождливую. Уолтер нещадно их муштрует, напоминает про подвиги предков, успешно противостоявших французам в битвах при Азенкуре, Креси и Пуатье, безжалостно сравнивает их навыки с мастерством караульных из гарнизона Кале. Лучники, возвращаясь со стрельбища, молча едят ужин, а потом валятся на пол поближе друг к дружке, чтобы было теплее, и мгновенно засыпают. Слышится только их храп, напоминающий бульканье пузырьков в болотах.

Кэтрин тем временем несет дозор на башне, где иногда ее сменяет кто-нибудь из лучников – в качестве награды за победу в очередном состязании, устроенном Уолтером. Порой она вместе с Джеффри идет покупать хлеб и эль в Ньюнгеме, где крестьяне говорят по-английски и уже знают их по именам. Там она наблюдает, как торгуется Джеффри, и пытается торговаться сама, постигая значение денег. И безумно довольна собой, когда однажды удается у одной торговки сбить цену на несколько пенсов. Бывает, она собирает на берегу хворост, а потом помогает Джеффри готовить обед и ужин – крутит вертел, следит за похлебкой, что варится в котле, разжигает огонь, – сама много ест и впервые на своей памяти больше двух дней подряд проводит в тепле, сухости и сытости.

– Никогда в жизни не ела столько мяса, – признается она Томасу однажды утром, когда они вместе прохаживаются по парапету. – В монастыре оно мне снилось, а теперь благодарю Господа, что скоро пост и мы будем есть одну селедку.

Томас смеется, но потом становится серьезным.

– То же самое с мессой, да? – говорит он. – Мы не были на богослужении с тех пор, как покинули монастырь.

– Да, надо бы отстоять службу, – соглашается Кэтрин, хотя, говоря по чести, она не скучает ни по литургии, ни по остальным богослужениям, пусть до сих пор и просыпается ночью в час молитв, не сразу вспоминая, что не нужно вставать и спешить в часовню на утреню или лауды[55]. От этого ей одновременно и радостно, и совестно.

– Мы должны заказать мессу за упокой души продавца индульгенций, – говорит Кэтрин.

– Он был хороший человек, – соглашается Томас. – Я поминаю его в своих молитвах.

Она кивает и затем спрашивает:

– Томас, ты заглядывал в его мешок?

Томас даже не думал об этом. По прибытии в Сангатт сунул тюк под заплесневелый кусок парусины и с тех пор ночью клал себе под голову вместо бревна. А Кэтрин частенько вспоминает о мешке продавца индульгенций, и само его существование придает ей уверенности в себе, но не только: мысли о нем, по крайней мере, отвлекают ее от ожидания.

– Что, может, сбегаю за ним прямо сейчас?

Он приносит мешок на башню, они садятся на корточки, и Томас принимается развязывать неподатливые кожаные шнурки. Наконец узлы распутаны, и он вываливает на пол содержимое мешка: глиняную банку с целебной мазью, завернутую в мешковину, и еще какой-то сверток – нечто громоздкое, квадратной формы, плотно обшитое парусиной.

– Книга? – спрашивает Кэтрин.

– Может, Библия, – предполагает Томас, ощупывая парусину. Видно, что он взволнован. – Хотя на ощупь не дорогая. Ни застежки, ни украшений. И как ее достать? Придется разрезать стежки.

Он находит нож и разрезает парусину по шву. Ткань раскрывается. В свертке учетная книга, с печатями, в грубом переплете. Томас листает ее. Какие-то списки, перечни, написанные черными чернилами. Обычные два столбца, полное отсутствие декора.

Томас разочарован.

– Что это? – спрашивает Кэтрин. Ей ужасно досадно, что она не умеет читать.

Томас изучает записи.

– Документ, – отвечает он. – О прохождении военной службы. Список личного состава. Что-то такое. Список личного состава военного гарнизона в местечке под названием Руан – думаю, это где-то здесь, во Франции. За период со Дня святого Альбина[56] в 1440 году до конца августа 1442 года. Просто перечень солдат, находившихся на военной службе, и их передвижений по стране. Кто они были, под чьим началом служили, куда направлялись, сколько каждому дóлжно заплатить. Тысячи имен. И больше ничего.

Кэтрин раздосадована, злится на Томаса, как будто он в чем-то виноват. Она и сама не знает, что надеялась обнаружить в мешке продавца индульгенций, но никак не это.

– Чем эта книга была так ценна для него?

Томас пожимает плечами. Начинает читать имена:

– Томас Родсэм. Томас Холм. Джеймс Лоудвайк. Роберт Бассетт. Роберт Бард. Николас Кэпелл. Пайерс Дон.

– Кто они?

– Не знаю.

Переплет хлипкий, бумага низкого качества, шрифт простой. Томас переворачивает книгу, надеясь, что из нее что-нибудь выпадет. Увы. Кэтрин встряхивает парусину, которой была обшита книга. Тоже ничего.

– И все же, помнишь, как он испугался, когда его мешок хотели выбросить за борт?

Томас вертит книгу в руках.

Кэтрин наблюдает.

– И это все?

Он просматривает последние страницы.

– «Замок Гайар, День святой Ии Корнуолльской[57]: Томас Джондерел с восемью лучниками; Роджер Радклифф с пятью лучниками; Уильям де Бестон с шестью лучниками и пятью алебардщиками. Каждому выплачено по пять марок».

– Должно быть что-то еще, – не сдается Кэтрин. – Еще что-то ценное должно быть в этой книге. Может, какие-то сведения, которые мы не способны понять?

Это единственное объяснение.

Томас кивает. Она смотрит, как он убирает книгу и мазь в мешок и снова крепко его завязывает.

– Я это сберегу, – обещает он. После,