Зимние странники - Тоби Клементс
На третий день за их поединком приходит понаблюдать Джеффри.
– Вот что странно, когда сражаешься в доспехах, – замечает он. – Противники всегда стремятся ударить в броню. Непонятно почему. Будто латы сами притягивают удары, чтобы уберечь плоть. Хотя бы ради этого их стоит надевать.
На следующий день Томас одалживает ржавый нагрудник – такой большой, что доходит ему до бедер. После поединка на нем остается внушительная вмятина в области сердца, куда Ричард ударил клювом своего молота.
К концу недели их схватки приобретают новое звучание: на протяжении всего поединка слышится беспрестанное клацанье и лязг ударов металла о металл. Томас с каждым часом набирает силу. Он уже не бросается сломя голову на противника, не позволяет чувствам одержать верх над рассудком. Он учится выжидать, ловчить, действовать обманом, и вскоре полэкс великана становится продолжением его руки.
На латах Ричарда появляется все больше царапин, зазубрин и вмятин, но он тоже извлекает уроки из схваток с Томасом. К третьей неделе тренировочных боев они способны драться уже по часу, а то и дольше, ведя маневренные, ожесточенные, изнуряющие поединки. По окончании каждого Кэтрин приходится раздевать Ричарда, снимать с него доспехи; она чистит их песком и протирает уксусом, затем смазывает маслом и раскладывает по мешкам. А Ричард стоит рядом и осушает кружки с элем одну за другой.
– После таких трудов никак жажду не утолить, – говорит он. Глаза его налиты кровью, лицо как у безумного.
Потом она помогает ему снять мокрый от пота дублет. Запах и вид его волосатого торса до сих пор пугают ее, и она рада, что Томас стоит рядом, наблюдает, хотя предпочла бы, чтобы он не выказывал своего беспокойства.
Но больше всего ее тревожит Уолтер.
Она знает, что он следит за ней, даже если находится в другом конце многолюдной комнаты. Бывает, она поднимет голову и видит, что он буравит ее взглядом. Иногда он тут же отворачивается, а порой продолжает смотреть как смотрел. И каждый раз, когда это происходит, у нее сжимается сердце. Она понимает, что лишь навредит себе, если оттянет вниз куртку, дабы спрятать ноги, потому как тогда грудь ее обозначится явственнее.
В один из дней, когда шел дождь, у Хью на стрельбище сломался лук, и обломком ему едва не срезало ухо. Несмотря на слезы в глазах парня и кровь, хлещущую из раны, Уолтер пинками и тычками отсылает его в форт. Кэтрин находит Хью плачущим у колодца. Она холодной водой промывает его рану и смазывает ее снадобьем продавца индульгенций. Голова Хью покоится у нее на плече, и она, утешая парня, обнимает его одной рукой.
Кэтрин понимает, что он плачет не от боли, а от невыносимости своей жизни, от тоски по дому.
– Ну, полно, полно, – шепчет она. – Успокойся.
В этот момент возвращается Уолтер. Смотрит на нее.
– Почему меня ты так нежно никогда не погладишь по голове, а, Девица? – спрашивает он.
Хью деревенеет, а Кэтрин едва не роняет банку с мазью. За суетливостью своих движений ей удается скрыть страх, но она так и не понимает, что Уолтер имеет в виду. Если он догадался, что она женщина, почему не изобличит ее? Если думает, что она парень, почему так странно на нее смотрит?
На следующий день, собирая на берегу плавник вместе с Томасом, она делится с ним своими опасениями. Это День святого Георгия, почти лето, и, хотя с моря плывет легкий туман, поверхность воды гладкая, как в запруде у мельницы.
– Уолтер знает, что ты женщина? – хмурится Томас.
В лице его отражается недоверие. Негодуя, Кэтрин отворачивается. Позже она находит обугленный обломок корабельного дерева, вынесенный прибоем. Одной его не дотащить, нужна помощь Томаса. Они несут обломок через дюны, старательно избегая вступать в разговор друг с другом. Томас идет впереди, держа свой конец бревна на плече.
– Скорей бы вернуться в Англию, – нарушает он молчание. – А там уж и до Кентербери доберемся как-нибудь.
– Да, – отзывается Кэтрин. – До Кентербери.
Они бредут, таща бревно. Обломок тяжелый. Кэтрин необходима передышка. Томас дает ей напиться воды.
– Ты будешь скучать по миру? – спрашивает он. – Когда вернешься в монастырь?
Томас пытается извиниться, стараясь втянуть ее в разговор, но его вопрос заставляет Кэтрин остановиться. Она ведь так и не сказала ему всей правды о сестре Джоан.
– Буду, – осторожно отвечает Кэтрин. – Все это… для меня откровение.
Томас молчит. Стоит, склонив голову набок, словно ждет, что она продолжит. Оса жужжит в неподвижном воздухе. День уже теплый, и пот щиплет Кэтрин глаза.
– Твои родные обрадуются, узнав, что ты наконец вернулась, – произносит он. Сам не понимает, что надеется у нее выведать.
– У меня нет родных, – говорит она ему. – Во всяком случае, мне о них ничего не известно.
– У всех есть родные, – возражает Томас. – Каждый человек должен знать, откуда он родом. И ты должна. Иначе как понять, кто ты такая?
Кэтрин вместо ответа пожимает плечами, и спустя пару мгновений они снова поднимают и несут бревно, взбираясь вверх по дюнам. Из жизни до монастыря в памяти сохранилась одна неясная картина чего-то более приятного, во всяком случае теплого, но на самом деле все, что она помнит, – это монастырь. И она никогда не имела возможности задуматься о том, кем могла бы быть за стенами обители. Для нее это была непозволительная роскошь.
– Все, что я помню о жизни до прихода в монастырь, – это очаг, в котором пылает огонь, – говорит Кэтрин. – И что мне было тепло.
– И все?
– Долгое время я считала, что это воспоминание – плод моего воображения, но в нем есть некие странные детали, которые я выдумать никак не могла. Например, окно из цветного стекла. В своей сознательной жизни я такого никогда не видела.
– Ты помнишь что-нибудь о своем появлении в монастыре?
Они теперь общаются более непринужденно.
– Я представляю это так живо, что, возможно, тоже придумала.
– И что ты представляешь?
– Мне лет пять или около того. Идет снег, но мне не холодно. По крайней мере, тогда я не мерзла. У меня с собой