Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— Ваня, спишь? — послышалось сверху.

— Нейфтали, это ты?

— Тсс… Тише!.. Я.

И несколько кусков чурека полетели мне в голову.

— Подкрепись, приятель!.. Поколотить тебя не забыли, а поесть уж, верно, не дали!..

— Спасибо, добрый Нейфтали…

— Ну, приятель, дело очень плохое: убийство князя и своего товарища уцелевший нукер свалил на тебя; брат Аслан-Садека, Астан-Гари, приехал сюда вечером и завтра увезет тебя в свой аул. Если не спасешься от рук его, беды не миновать!.. Тебя хотят казнить в первый осенний праздник, который будет ровно через два месяца.

— Боже мой, Боже мой! — простонал я. — Неужели, Нейфтали, нет никаких средств к моему спасению?

— По крайней мере теперь, — отвечал горец, — я, право, не вижу никаких. Я в платье абазина еще могу бродить по аулу, да и то за мной примечают…

А тебе-то как?…

Зная, как жестоко мстят горцы своим пленникам, я решил, что гораздо выгоднее умереть теперь, чем дожидаться их мучительной казни.

— Послушай, Нейфтали! — сказал я. — Услуга за услугу!.. Возьми камень и швырни мне в голову… Ради Бога! Прошу тебя!..

— Вздор, приятель!.. Не забывай, что еще целых два месяца до твоей казни — время немалое: еще множество средств найдем к твоему побегу. Прощай… надейся на меня… Сторож близко, боюсь, заметит… Не унывай, Иван!

Нейфтали исчез… Я задумался. Долго я думал и наконец принялся подкреплять свои силы чуреком…

Страшный сон. — Бегство. — Четвертая беда.

По переселении моем в аул Дазари, где жил Астан-Гари, настала для меня жизнь мученика. Ночи проводил я, скованный ржавой цепью, в сырой и грязной яме, которая была нарочно для меня выкопана подле не слишком роскошной сакли моего владельца. Цепь была тяжела и так коротка, что я должен был даже спать сидя… С восходом солнца за мной приходил молодой пастух Юзеф, которому определили меня помощником. Но положение мое не улучшалось, когда, выходя на работу, я освобождался от тяжелой цепи, оставаясь только в наручниках (железная цепь величиной без малого в аршин, привязанная к рукам кожей); напротив, оно становилось хуже: пастух обходился со мной жестоко, беспрестанно приводя в движение то язык свой, вооруженный ругательствами, то длинный арапник… Такие «ласки» он щедро расточал мне за то, что родной брат его когда-то был убит казаками… Здесь я терпел столько, сколько может вынести человеческое терпение. Пищу я получал с того же блюда, с которого лакомился мой сосед — огромный борзой пес Шайтан; он был единственным моим товарищем… С первых же дней моего пребывания здесь Шайтан, будто понимая мою горькую участь и сожалея о ней, удивительно привязался ко мне… Его наивные ласки, особенно после ударов пастуха, глубоко меня трогали… Поверить трудно, как был великодушен мой четвероногий товарищ. Случалось даже, что он отказывал себе в законной половине испортившегося шашлыка, который кидала нам благотворительная рука нашего общего владельца… В сырые и холодные ночи Шайтан приходил ко мне в яму и согревал мне грудь и ноги, ложась на них. Так шло время моей неволи. Ничего не было утешительного в настоящем, а будущее грозило мучительной и ужасной смертью. И близился быстро час бесславной моей погибели… Кровь застывала в жилах моих при мысли о страшных муках, которые ожидали меня…

В одну ночь тяжелые мысли с особенной неотвязчивостью налегли на мою душу. Лаская единственного товарища моей неволи — неразлучного Шайтана, я не мог сомкнуть глаз. Воспоминания о родине, родных и друзьях упорно волновали мое воображение. Была минута, когда я чуть не принялся грызть глухо звеневшую цепь свою в безумной жажде свободы… Потом, обессиленный, измученный душевным волнением, с рыданьем и воплями отчаяния опускал я горячую голову на косматую шерсть Шайтана. Будто отвечая на мои стоны, добрый пес ласкался ко мне и с тихим унылым вниманием лизал мои руки… Право, иногда я начинал думать, что Шайтан смотрит на меня глазами, выражающими сострадание… Понемногу я успокоился, и снова мысль о побеге овладела мной безраздельно. Хладнокровнее размышляя о своем положении и перебирая все средства к побегу, казавшиеся сколько-нибудь возможными, я, наконец, остановился на одном… И оно показалось мне до того сбыточным, что я в восторге сильно сжал голову моего товарища; Шайтан завизжал довольно громко; но, к счастью, горцы, утомленные в тот вечер каким-то предпраздничным обрядом, спали глубоким сном.

В ауле и кругом него продолжалась прежняя тишина. Ночь проходила, восток начинал уже румяниться; но тут как нарочно меня стало смертельно клонить ко сну… Зная, что скоро явится грозный пастух, я всячески старался превозмочь дремоту, но усилия мои были напрасны: пригретый горячим дыханием собаки, я заснул, прислонив голову в сырой угол ямы… Тогда привиделся мне страшный сон, который я передаю здесь, чтоб дать вам понятие о картине беспрестанных ужасов, наполнявших мое больное воображение. Я видел, будто бы Астан-Гари собрал у моей ямы весь аул… Горцы свирепо смотрели на меня, опустив руки на рукояти своих кинжалов.

— Вот, — сказал Астан-Гари, указывая на меня, — этот гяур с другим злодеем зарезал брата моего, храброго Аслан-Садека, джигита из джигитов славной Абазии. Братья! Кровь вашего соплеменника вопиет о мщении!..

— Растерзать его!.. Разорвать!.. Искрошить Шайтану на шашлык! — крикнула кровожадная толпа…

— Так, да погибнет он! — громко сказал Астан-Гари.

— Гибни, гяур… Гибни! — заревели горцы… Кинжалы сверкнули; и толпа с гиком и воплями кинулась ко мне… Но вдруг каким-то чудом цепь сняли с меня… Свободный, я в один миг далеко оставил за собой изумленную толпу… Через минуту я очутился в каком-то подземелье; мрак и сырость царствовали там; мне слышались отдаленные голоса, рев и свист… Я шел машинально, потеряв рассудок и память. Вдруг знакомые предметы мелькнули вдали… Наконец я узнал окно моего дома…

У окна мелькнула знакомая тень… Я вскрикнул от радости… И в ту же минуту арапник, свистнув над моим ухом, змеей обвился около моего тела, Шайтан с визгом выскочил из ямы, я застонал и проснулся… Передо мной стоял Юзеф… Мы погнали стадо…

Обдумав ночью мой план и твердо решась привести его в исполнение, я приготовился по первому удару Юзефа доказать ему мою силу… Мы шли за стадом, по обыкновению, молча и скоро спустились в балку