Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Мутный взор его остановился неподвижно; ни одного вздоха, ни одного звука не вылетело из его груди… Я оглянулся: аул спал; значит, не было ни одного живого свидетеля моего убийства, ни одного, кроме бессловесных четвероногих! Как я уже сказал прежде, обдумав заранее, что буду делать в случае удачной попытки убить моего палача, я, дрожа всем телом, приступил к исполнению моего плана: трепещущей рукой отстегнул я пояс пастуха с кинжалом, снял винтовку и бросился к лесу… Но сделав несколько шагов, я тотчас же решился воротиться за несколькими патронами пороху, небольшим запасом пуль и несколькими пригоршнями проса. Без такого запаса пастух никогда не покидал аула. Поправив первоначальную оплошность, я беспрепятственно достиг леса… Здесь с неимоверными усилиями, при помощи кинжала, я освободился от наручной цепи, браслеты которой, как я уже сказал, были кожаные. Пройдя не более двух верст, я изорвал в клочки всю верхнюю одежду и поцарапал лицо, задевая за молодые сучья чинар. Вдруг далекий лай собаки раздался в лесу, и эхо громко ответило на него… Прислушиваюсь — и узнаю лай Шайтана!.. Гибель, неизбежная гибель: нет сомнения, что за мной гонятся! Я бросился в сторону и быстро взбежал на холм, давно замеченный мной в чаще леса, надеясь найти в нем пещеру и укрыться в ней…
Все ближе и ближе слышатся прыжки Шайтана и треск валежника, ломающегося под его ногами. Я остановился и стал заряжать винтовку… В ту минуту шакалка, испуганная моим приближением, как молния, промчалась мимо ног моих и кинулась наперерез собаке. Шакалка была моей спасительницей!.. Шайтан тотчас же пустился ее преследовать, за ним кинулись и другие собаки… Горцы, полагая, что собаки напали на мой настоящий след, с ободрительными криками побежали за своей стаей в сторону, совершенно противную той, где я находился.
Так в несколько минут разразилась над самой головой моей и благополучно миновала новая опасность. Но идти дальше я уже не мог: рана моя снова открылась, когда, заслышав лай собаки, я споткнулся при ускоренном беге и упал.
VI
Пятая и последняя беда
Усталый, мучимый невыносимой болью, я опустился на землю, превратил последнюю сорочку в бинты и перевязал свою рану.
Отдохнув и подкрепив свои силы горстью проса, я почувствовал, что боль в ноге моей начала уменьшаться, и решился продолжать путь.
Смеркалось. Лучи солнца уже не пробивались сквозь ветви вековых чинар; наступивший прохладный вечер предвещал холодную ночь; нужно было подумать о ночлеге… Медленно подвигаясь вперед, я увидал высокую и густую чинару, которая на ту ночь и послужила мне пристанищем. С немалым трудом вскарабкавшись на половину всей высоты ее и выбрав две твердые, удобные ветки, я выстлал их прутьями и листьями — такова была моя походная койка! Давно не случалось мне лечь так покойно и даже с таким удобством, но сон не смыкал глаз моих. Смутный, неподвижный взор убитого пастуха, лай собак и дикие крики моих преследователей — все разнородные и страшные события дня беспрестанно тревожили мое воображение, и без того неспокойное… Настала мрачная ночь… Ветер зашелестел косматым лесом; совы начали пронзительно вскрикивать, им отвечал заунывный вой голодных шакалов. Этот концерт, от которого волосы на голове моей поднимались дыбом, продолжался до утра, которому, признаюсь, я очень обрадовался. На заре я уснул глубоким сном и проспал до полудня…
Так проводил я дни и ночи, держа путь свой на юг… Наконец минуло две недели моего тяжкого странствования; в течение их я расстрелял почти все патроны и истребил изрядное количество куропаток и фазанов. Близилась новая беда… Кончился лес, а с ним вместе исчезло и последнее средство к утолению голода. Я вышел в необозримую степь, где изредка встречались меловые возвышенности. В Абхазских степях, подобно Крымским, водится дичь, но в меньшем количестве. Впрочем, разумеется, хватило бы на мою долю, но беда в том, что у меня оставался только один патрон, который делить не было никакой цели: пуля была тоже только одна. А между тем я не знал, скоро ли кончится мое странствование; притом истертые и израненные ноги мои решительно отказывались служить мне.
Прошло три мучительных дня, с тех пор как я вышел в степь; в продолжение их жажда и голод мучили меня невыносимо… Истощение было так велико, что я, как помешанный, то опускался на землю, то принимался бежать, то снова со стоном падал. Наконец твердость меня покинула. Я лег и готовился умереть. Вдруг над головой моей мелькнула птица, засвистев широкими крыльями; ее породы я не могу определить… В минуту бодрость воротилась ко мне, я прицелился, спустил курок — и обед упал к моим ногам. Удовлетворив долгий и мучительный голод, я заснул, пригретый солнцем.
— Иван… Иван!.. Проснись!.. — шептал кто-то, толкая меня прикладом винтовки.
Я открыл глаза: передо мной стояли три горца: у одного из них блестел на груди крест Святого Георгия. Радость моя была неописуема; я, как безумный, кинулся обнимать тех, в ком тотчас же узнал моих избавителей — мирных абазин. В коротких словах я объяснил им мое положение, и через несколько дней они доставили меня к коменданту крепости А., где скоро я обнял моих друзей и товарищей, а через несколько месяцев и родных…
Так кончилась история моего тяжкого плена…
1843 год
Савинов В. И. Три месяца в плену у горцев // Современник. СПб., 1848. № 7. С. 1–19.
Николай Шипов. История моей жизни
Публикация H. Н. Шипова «История моей жизни» в журнале «Русская старина» сопровождалась примечанием редакции, в котором, в частности, говорилось: «1 декабря 1877 года бывший крепостной крестьянин, ныне херсонский мещанин H. Н. Шипов представил …в редакцию