Пока, до завтра! - Уильям Максвелл

просто не нашлось ничего поприличнее. Я часто стоял и сравнивал два идентичных дома, деталь за деталью, – как сравниваешь повторяющиеся элементы на обоях, надеясь отыскать хоть крошечное различие. Я не то чтобы скучал по старому дому – я полностью стер его из памяти. Прежнего положения в обществе мы лишились, и с этим ничего нельзя было поделать – только мужественно сносить падение. Девятая улица, казалось, существовала на своем месте от начала времен. На ней вырастали поколения детей, которые бросали свои велосипеды там, где люди могли о них споткнуться и упасть, строили дома из листьев, лазили по деревьям и летними вечерами играли в «пастухов и овец». Немощеная улица, на которой мы жили теперь, не имела ни прошлого, ни будущего – лишь бесцветное настоящее, в котором было трудно придумать себе занятие.

Как-то вечером в октябре отец и Грейс Макгрэт вышли на крыльцо дома ее сестры, и прямо там их обвенчал католический священник: в церкви они венчаться не могли, поскольку мой отец был протестантом. На церемонии я был единственным человеком моложе тридцати лет. Старший брат тогда учился в колледже в другом городе, а младший – спал в своей кроватке. Настало время раз и навсегда забыть о той двери, в которую я вышел не подумав, и о бездне, которую нам порой удается преодолеть во сне, и о том, каким все было раньше, когда была жива мама. А я вместо того, чтобы забыть, уцепился за все это пуще прежнего, хотя меня помимо воли затягивало в новую отцовскую жизнь.

Почти все маленькие города в центральном Иллинойсе обязаны своим существованием появлению железных дорог в десятилетие, предшествовавшее Гражданской войне. Мне всегда представлялось, будто город Линкольн чем-то отличается от остальных, но, возможно, это лишь потому, что я здесь жил. Главный город округа, две угольные шахты, теперь уже выработанные. Никаких значительных предприятий тут никогда не было, и за свое скромное благополучие город должен был благодарить окрестные фермерские хозяйства. К тысяча девятьсот двадцать первому году тенистые деревья, высаженные вдоль всех жилых улиц, успели вытянуться в полный рост, и оттого город казался старше, чем был на самом деле. Когда именно выстроили дома, определить было непросто: их возраст так часто скрывался последующими пристройками и переделками, что можно было подумать, будто они существовали здесь испокон веков и были неотъемлемой частью людей, которые в них жили, – такой же, как голоса, имена или то, как они привыкли причесывать волосы.

Мой отец находил гнетущими почти все старые вещи, но в особенности – старые дома с их высокими потолками и комнатами необычных форм, следовавшими одна за другой и создававшими приятную перспективу, для обогрева которых в суровые иллинойские зимы требовалось немало угля. Чтобы избежать всего этого, отец вознамерился построить собственный дом, для чего купил два соседних участка на Парк-плейс – в районе, заложенном так недавно, что деревья там были всего по пять футов в вышину и их приходилось подпирать колышками от северного ветра. Все уже существовавшие здесь дома, кроме двух, располагались на правой стороне улицы и выходили окнами на коровье пастбище, которое, я думаю, и по сей день не застроено. Участки под строительство были узкие, и дома располагались гораздо теснее, чем в старой части города, зато при въезде на улицу стояли декоративные кирпичные ворота, между полосами тянулся островок травы, и место было модное. Сегодня в Линкольне модно жить в совершеннейшем захолустье, среди кукурузных полей.

Отец и мачеха увидели в Блумингтоне дом, отделанный штукатуркой, он им понравился, и они обратились к архитектору с просьбой скопировать внешний вид дома, а потом долго сидели втроем над внутренними чертежами, пока наконец все не остались довольны. Мне показали на плане, где будет моя комната. Вскоре был залит цементный фундамент и возведен каркас, и уже стало видно, какого размера и какой формы будут комнаты в реальности. Я часто ходил туда после школы и смотрел, как стучат молотками плотники: пынг, пынг, пынг, капынг, капынг, капынг, капынг… Возможно, плотники догадывались, что я жду, когда они соберут инструменты и пойдут домой и я смогу полазить по строительным лесам, но они не говорили мне, что этого делать нельзя, и вообще не обращали на меня никакого внимания. Я переходил из комнаты в комнату – не через дверной проем, а прямо сквозь стену, или запрокидывал голову и видел сквозь стропила синее небо, и тогда меня охватывало радостное ощущение, что я нашел способ обходить реальное положение вещей.

Когда, бродя по Музею современного искусства, я встречаю скульптуру Альберто Джакометти под названием «Дворец в четыре часа утра», то всегда останавливаюсь и смотрю на нее – отчасти из-за того, что она напоминает мне новый дом отца в его незавершенном состоянии, а отчасти из-за того, что она так прекрасна. Высотой она дюймов тридцать и достаточно знаменита, так что, вероятнее всего, мне нет надобности ее описывать. Но все же: она сделана из дерева, и в ней нет непроницаемых стен, только тонкие вертикальные опоры и поперечные балки. Имеется намек на классические фронтон и башню. По помещению в верхней части дворца летает странного вида существо с головой в виде разводного гаечного ключа. Птица? Танцор балета, скрещенный с птеродактилем? Под ним, в чем-то вроде платяного шкафа, – позвоночник неопределенного животного. Слева, на фоне трех грязновато-белых параллелограммов, – то ли очертания внушительного женского силуэта, то ли одна из главных фигур шахматного игрового набора. И примерно в том месте, где могло бы расположиться баскетбольное кольцо, – нечто вертикальное, вогнутое, напоминающее кулинарную лопатку, а перед ним – мяч.

Все вместе – ужасно разрозненно и странно, но не более странно, чем рассказ художника о том, как появилась эта работа: «Она создавалась постепенно, шаг за шагом, в конце лета тысяча девятьсот тридцать второго года; весь объект открывался передо мной медленно, отдельные части одна за другой принимали свою конкретную форму и получали свое место внутри целого. К осени образ стал настолько реалистичен, что на фактическое воплощение его в пространстве потребовалось не больше дня. Эта скульптура, вне всякого сомнения, связана с периодом моей жизни, завершившимся за год до того, когда я шесть месяцев, час за часом, беспрестанно, находился в компании женщины, которая, сосредоточив на себе всю жизнь, магическим образом преобразовывала каждое мое мгновение. По ночам мы с ней строили фантастический дворец (дни и ночи были одного цвета, будто все происходило за минуту до рассвета; на протяжении всего этого времени я ни разу не видел солнца)