Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Аслан застонал и грянул оземь.
— Ишь как ловко, — заметил подошедший Андрей. — Не шелохнулся даже!
Маазум в последний раз полуоткрыл глаза. Этот свинцовый взгляд был до того страшен, что и Андрей не выдержал, отвернулся.
В это время Маня, поджидавшая своего мужа, сидела у дверей сакли, рассеянно слушая Сату, которая сдерживала ее тоску. Было около полуночи, когда они расстались.
Встревоженная и расстроенная Маня без сна провела всю ночь. Когда же стало рассветать, она вышла за ограду своего двора. Тут только ей пришлось встретить своего мужа. Аслан лежал перекинутый поверх седла на своей лошади, и единственный из горцев, до конца оставшийся расположенным к нему, старый Бецуш, сидя на своем коне, сопровождал труп бывшего маазума. Маня, увидя эту картину, подняла руки к небу, выпрямилась так, что все суставы у нее хрустнули, ахнула — и как подкошенная свалилась на землю.
VIII
Ha лавке у стены обширной, но пришедшей в страшный беспорядок сакли, лежал маазум Аслан, повитый разноцветными шелковыми материями. Руки его были протянуты вдоль туловища, лицо закрыто; у ног лежало его оружие, так долго и неизменно служившее ему во всех боях и под конец изменившее в родной земле. Над головой висела большая медаль, награда Шамиля. Подле него на обрубке дерева сидела Маня. Но, боже мой! кто решился бы сказать, что это та самая чентынская красавица, которая украшала собой Дышны? Лицо у нее было исцарапано; растрепанные волосы не знали куда приютиться, ниспадали они и на грудь, и на плечи, и были всклокочены на затылке. Казалось, кровь давно уже застыла в этом живом мертвеце. Глаза у нее впали, синие борозды буквально выпирали их из орбит. Изорванный, истрепанный бешмет был похож на рубище нищего. Маня не плакала. На сухих ресницах ее не было даже и капли слез. Она сидела молча, без движения, без мысли во взгляде. Несколько позади нее приютилась бедная, измученная Сата и, обняв плечи своей подруги, тихо шептала укор ее злосчастной судьбине. Бедной девушке не по силам было одергивать себя и притворяться. В этой скорбной группе она не следовала обычаю гор, не царапала себе тело, не рвала на себе волосы. И никто не смел упрекнуть ее в этом упущении, потому что каждый, останавливавший свой взгляд на страдающем лице ее, в одно мгновение читал всю духовную красоту ее доброй души. Божественная сила сказалась теперь в глазах полудикой магометанки…
Во дворе толпа женщин с распущенными волосами голосила на все лады. Тут была иная картина. Тут было нечто даже комическое, потому что из всех, так громко кричавших и рыдавших в ограде дома Аслана, немногие чувствовали хоть отчасти ту душевную тревогу, которую, следуя обычаю, старались выказать. Разрывая на себе одежду, скребя ногтями по лицу и по плечам, эти плакальщицы ради театрального эффекта не щадили ни глотки, ни легких, ни своих ни чужих ушей. А их тут собралось очень много, потому что покойник был богат, славен, именит, и всем предстояла обильная закуска. Эту поминальную тризну приготовлял Шелест в сообществе с работницами Аслана. В течение первого дня уже десять баранов были уничтожены горцами, приходившими, по обычаю, из Дышны и ближайших к нему аулов почтить память маазума. А сколько еще предстояло принести в жертву адату этих четвероногих! В отдаленные углы Чечни и всюду, где только были у маазума родные или знакомые, посланы были гонцы возвестить о смерти мужа Мани и призвать в Дышны всех желающих воздать прощальный салам покойнику. И все эти гонцы требовали вознаграждения и корма, все званые и незваные требовали поминок: араки, бузы, шашлыка, чуреков, хауля, меду, и на всех их щедрой рукой лилось имущество осиротевшей Мани, расточаемое работницами, раскрадываемое наемницами — благо что сама хозяйка ни во что не входила.
К вечеру в саклю Аслана вошли носильщики в сопровождении муллы. Бережно уложили они труп на носилки, прикрыли белым полотном и в сопровождении почти всего аула и гостей пошли на кладбище. Процессия эта сопровождалась неистовым криком «ля-илляхи», заунывным воем муллы, дикими погребальными возгласами, вздохами, охами и слезами всех собравшихся огулом разрывать и без того надорванное сердце Мани. Покойника принесли на место. Повернув труп лицом к востоку, опустили его в яму в аршин глубины и заложили ее досками так, что покатость шла от головы к ногам. (У горцев вообще хоронят без гробов. Обычай требует, чтобы под покойником не было ничего, кроме сырой земли. Если он не оставил никакого завещания насчет своих похорон, то мулла по погребении ходит всего три утра и поминает усопшего на могиле. Если же завещан большой срок для поминания, то мулла согласуется с волей усопшего, за что, конечно, от родных его требует вознаграждения.) Мулла со словом «амен» бросил на крышу еще одну последнюю потребу для человека — сырую землю, и тем покончил.
IX
Прошло два месяца со смерти маазума. Многое изменилось в этот период времени в Чентынском обществе. Старик Альдам отошел в вечность. Итонкальцы, руководители всех остальных аулов в их политической и общественной деятельности, поголовно желали в преемники наибу его старшего сына Мажи. Зная его характер и уважая заслуги, они была вполне уверены, что Мажи станет править народом с тем же благоразумием, придерживаясь тех же правил в управлении, которыми руководился его отец. Сказывают, итонкальцы посылали даже депутацию к имаму о назначении им в преемники старшего сына покойника. Но Шамиль не снизошел к их желанию. Говорят, что главной причиной тогдашнего нерасположения его к Чентынскому обществу было убийство Аслана, к которому он благоволил за его рыцарские доблести. В преемники Альдаму имам назначил Гамзата. Не может быть, чтобы царь Кавказских гор не знал в точности этого человека. А если же знал его хорошо, как горца свирепого и неукротимого, то что же заставляло имама избрать его чентынским наибом? Не был ли это род мести за смерть маазума? Как бы то ни было, правление утвердилось за Гамзатом, и с первых дней для чентынцев зашло красное солнышко. Гамзат принял в ежовые рукавицы эту своевольную ватагу. С