Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Любая из горских женщин могла найти в них все, что льстило ее прихоти. Шелковые материи разных сортов и цветов, бусы, гранаты, ожерелья, часто весьма дорогие, галуны, разные шелка, иголочки, булавки, гребни черепаховые и слоновые, по большей части добытые, конечно, у русских и, нет сомнения, не всегда за чистую монету, — все это было к услугам русых чентынских красавиц. Из отдаленных углов Тавлии приходили сюда на базар истрепанные, оборванные, черные, грязные мужчины и женщины и приносили на продажу бурки, ковры. Чевяки и ноговицы доставляли на базар горские евреи, люди в высшей степени оборотливые и промышленные. Покупатель находил здесь готовые мужские и женские бешметы, чухи, шаровары. Словом, любой из желающих, если б явился в отрепьях, но с деньгами, мог оставить Итон-Кале в лучшем блестящем платье, с оружием, оправленным серебром, и на коне верхом. Теперь все прибывшие на базар были большей частью заняты политическими и административными новостями. Время от времени можно было заметить отдельные кружки, которые вполголоса толковали между собой о близкой кончине Альдама и о его преемниках. Говорили о Мажи и о Гамзате; об Аслане же можно было слышать только урывками и с видимой осторожностью со стороны тех, которые упоминали имя маазума.

Немногие из тавлинцев принимали деятельное участие в этих разговорах. Несмотря на то что предмет толков был им довольно близок, так как касался их земляка, они оставались совершенно бесстрастными к этому предпочтению их обществу со стороны Шамиля. Этим голышам, из которых многие едва-едва умеют на своем наречии попросить есть и пить, решительно было все равно — из их ли среды будет избран чентынский наиб или из среды другого племени. С отпечатком на лице горя, нищеты и всяких бед, дико-угрюмые и суровые, они с невыразимым хладнокровием и бесцеремонностью толкали в шею всех и каждого: и муллу, и кади, и эфенди, навязывая легкую, как ветер, щегольскую бурку собственного изделия.

В стороне от толкучего рынка, у дороги, стояли два знакомых нам мюрида и позади них Андрей.

— Когда же наконец он приедет? — произнес один из мюридов, обращаясь к Андрею. — Ведь скоро и базар кончится. Смотри, уж подходит пора третьего намаза.

— Ты не солгал, Индрей? — спросил второй мюрид, искоса поглядывая на русского.

— Ах, собака вас съешь! — сердито проворчал дезертир.

— Ну, взгляните теперь вон на ту гору. Нешто не он спускается по тропинке? Сказал, что приманю, — и приманил. Слово-то свое, значит, держу как есть крепко.

Мюриды взглянули в сторону, указанную Андреем, и увидели Аслана, спускавшегося с крутизны.

— Ну, теперь давай полтумана (5 рублей серебром), — проговорил он, протягивая руку к одному из мюридов и помахивая ею у него под носом.

На эту выходку мюрид не обратил никакого внимания. Он весь отдался своим наблюдениям. Его серые глаза буквально впивались в каждое движение лошади Аслана, будто стараясь издали рассмотреть малейшую червовицу ее подков. Усы и борода его, поседевшие в интригах и лести, молитвах и убийствах, как бы против воли его топорщились и чуть заметно шевелились.

— Что ж, мюрид, давай! — повторил Андрей.

— Пошел вон! Подожди конца, дохлая собака! — злобно проговорил мюрид, не смотря на дезертира.

Андрей, ворча, отошел несколько шагов и стал набивать свою трубку.

Через десять минут маазум гордо въехал в аул, красуясь на своем откормленном коне. Проезжая мимо базара, он слышал, как многие из его воинов говорили ему: «Здравствуй, маазум». Но с вечно тяжелой заботой в лице, сосредоточенный в себе теперь еще более обыкновенного, он ни на кого не обращал внимания и никому не отдал поклона. Он видел перед собой только саклю Альдама и к ней понукал своего коня, впиваясь глазами в деревянную лестницу, ведущую через балкон без перил на верхний этаж жилища наиба.

У ограды наибского дома Аслан спрыгнул с коня и забросил ему поводья на седло. Оставив на произвол благородное животное с полной уверенностью в его преданности и послушании, он вошел во двор.

— Задержит ли его наиб у себя до ночи? — спросил один из мюридов у своего товарища.

Спрошенный вместо ответа утвердительно кивнул головой.

И вот у смертного одра сошлись два человека: один изнеможенный, хилый, дряхлый; другой свежий, полный жизни, надежд. Кто смел бы сказать, что первый переживет второго? А вышло так. Сошлись эти два человека, взаимно понимавшие друг друга лучше, чем родная мать может понимать свое детище. Оба они были одинаково рыцари, согласно понятию горцев; но враги между собой. За что? Один вел своего сына по тому пути, по которому шел другой, и неизвестно, кто кого опередит; другой видел давно, что ему хотят перейти дорогу. Но уступить не думал. Тонкая, лукавая политика просвечивала во взгляде каждого из них.

При появлении Аслана Альдам силился привстать: маазум не обнаружил желания просить наиба не беспокоиться. Собрав в лице всю притворную ласку, хозяин, казалось, хотел ее передать в пожатии руки своему гостю. Последний с обычной теплотой, но молча и серьезно пожал руку наиба и, сбросив с себя шашку, винтовку и пистоль, довольно вежливо передал их Мажи в знак того, что он считает себя совершенно в безопасности в их доме. Кинжал остался на поясе у маазума. Все лучшее и роскошнейшее из яств было потревожено в сундуках и чуланах ради приезда маазума. Женщины наперерыв старались угодить ему; сам наиб, по-видимому, от души поощрял эту готовность то словом, то взглядом.

Солнце давно уже скрылось за горы, когда Аслан оставил жилище Альдама. С целью ли последний удерживал его так долго или нет — неизвестно. Базар уже давно разошелся; горцы совершили свой вечерний намаз; полукруг луны медленно выдвигался из-за ближайших уступов; в большей части улиц была тишина и спокойствие. Только кое-где у растворенных дверей сидели горцы, услаждаясь своей ленью и прохладой вечера.

Конь маазума щипал траву под оградой наибова дома. Аслан взял его за повод и пешком прошел улицы. За последними саклями он остановился снова, повесил винтовку и шашку на седло и на открытом месте стал совершать свой намаз.

В это время из-за башни, стоявшей перед аулом с правой стороны (в 1858 году, по сооружении рядом с Итон-Кале укрепления Евдокимовское, на этой башне постоянно находился наш пикет), медленно, но твердым шагом вышли две тени и направились к тому месту, где стоял маазум. В некотором отдалении боязливо скользил еще один силуэт.

Расстояние между маазумом и подходившими было невелико. Прежде чем Аслан дважды поклонился в землю, эти люди были за его спиной. Услышав за собой легкое шуршание чевяк,