Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Когда буза и пиво были до дна осушены, дышнынцы оседлали своих коней, и начались скачка и джигитовка. Тут всяк имел свое место, предпочтение отдавалось не сотенному или пятисотенному начальнику, а тому, кто искуснее других владел своим оружием. И байгуш, и маазум были равны.
В разгар народного веселья Сата подошла к Мане, любовавшейся в числе прочих джигитовкой своих одноаульцев.
— Ну что, Маня, поладила ли ты с Асланом? — спросила она у нее вполголоса.
— Видишь, Сата, я сегодня веселее, чем когда-нибудь, — отвечала ей Маня.
— Это почему?
— Потому что будущая участь Аслана меня не страшит, а радует.
— Как так?
— Вчера ночью мой муж получил уведомление, что недолго ему ожидать наибства.
— Каким это образом?
— Это известие привезли ему мюриды Шамиля. Я случайно подслушала их разговор.
— Ах, Маня, Маня! — отвечала Сата, покачав головой. — Многое в этом роде было обещано и Магомету, предместнику твоего мужа, и даже моему отцу. Но не все то сбывается, что обещает Шамиль. Неужели твой муж мог поверить на слово наперсникам Шамиля, которые приносят ему эти вести не иначе как скрыв лицо под башлыком? Плохо мне что-то верится. Прошу тебя еще раз, не упускай из виду всего, что я тебе передала, и пока Аслан не получит наибства здесь или в другом обществе, береги его и предостерегай от поездки в Итон-Кале.
Светлый взор Мани мгновенно помрачился при этих словах.
— Твоя правда, Сата, — отвечала она. — Великий Аллах награждает вас, невинных девиц, большей прозорливостью, чем опытных воинов. Ты во многом права, моя дорогая подруга.
В это время из сакли вышел Аслан и, заложив руку за бешмет, с веселой улыбкой смотрел на беснующуюся молодежь, которая не щадила ни ребер, ни ног своих лошадей. Завидев его, Маня поспешила подойти к нему.
— Нечего делать, Маня, — сказал он ей, — для праздника можно и маазуму повеселиться. Вишь, как расходилась молодежь!
— Что ж, оседлать тебе коня? — спросила жена, видя, что буза и пиво произвели свое действие на ее мужа.
— Нет, уж сегодня я сам подтяну ему подпругу, — заметил весело Аслан.
И через четверть часа он лихо скакал на своем аргамаке к тому месту, где валялась брошенная наземь папаха.
Свернувшись под седло своей лошади, он подхватил с земли эту папаху, метнул ее над головами толпы, выхватил из-за пояса пистолет и с быстротой молнии всадил пулю в ее верхушку.
— Джигит маазум! — закричали в один голос близстоявшие горцы.
Прошло три недели со дня Байрама. Маня зорко, словно любовница, следила за каждым движением своего мужа. Седлал ли он коня, собираясь ехать куда-нибудь, она употребляла все хитрости, чтобы направить его путь как-нибудь мимо Итон-Кале, если только дорога пролегала в ту сторону; уходил ли он в мечеть, она, как ягуар, высматривала, непримеченная, с кем сходился ее муж, подслушивала, о чем он разговаривал; приходил ли кто-нибудь ночью под саклю Аслана и вызывал маазума для какой-либо надобности, Маня прежде мужа выскакивала за дверь, чтоб узнать гостя и спросить, что ему нужно. Сердце Мани чуяло, что скоро быть какому-то перевороту. Ей не хотелось и думать, что этот переворот будет не в пользу Аслана.
Хилый Альдам, видимо, слабел день ото дня. Уже поговаривали довольно громко, что наибством управляет Мажи и два приближенных к наибу мюрида. Что старик доживает последние дни свои, в этом никто не сомневался. Но кто же будет его преемником? Этот вопрос наполнял головы не только всех чентынцев, не исключая и байгушей, но даже женщин. Все непритворно жалели о своем патриархе. Разнесся слух, что преемником Альдама будет сын его — Мажи. Другие положительно говорили, что власть перейдет в руки Аслана. Были некоторые, меньшинство, которые упорно, неизвестно вследствие каких данных, утверждали, что Шамиль прочит на Чентынское наибство некоего тавлинца Гамзата, человека свирепого и недальновидного.
Итак, в одно время были три претендента на лучший кусок Нагорной Чечни. Чья возьмет — решит будущее.
Между тем Альдам уже совсем не показывался народу; редко приходилось ему даже вставать с постели. Давние раны мучили старика; недостаток крови, пролитой за свободу гор или подчас по прихоти имама, но никогда вследствие грабежа или другой унизительной корысти, томил, сушил одряхлевшего имама. Добрый отец семейства, он каждый день собирал у постели любимых сыновей, поучал их жить в дружбе, сберегать хозяйство, скорее жениться и храбро стоять за народную вольность, как против покушений лиц и партий, претендовавших на первенство и сеявших раздор среди единоплеменников.
В окрестностях разнесся слух о близкой кончине наиба. Из отдаленных аулов стекались к нему его родные и знакомые. Всяк спешил почтить последним благоговейным поклоном седины готовящегося на покой старика.
Но не те мысли волновали двух известных нам мюридов, не отходивших от постели больного. Они употребляли все усилия, чтобы завлечь сюда Аслана. Нечего было терять времени; нужно было действовать как можно скорее, иначе, нет сомнения, Аслан их пересилит. Орудием своих замыслов мюриды избрали дезертира, и Андрей искусно расставлял тенёта своему бывшему хозяину, завлекая его в западню медленно, осторожно, но верно.
Невозможно же и маазуму в числе других не съездить к своему боевому сподвижнику и не воздать ему последних почестей.
Был праздничный день, пятница, когда Аслан сел на коня и поехал в Итон-Кале. Маня проводила его до своего двора и долго смотрела вдаль. Когда Аслан скрылся за поворотом горы, она со сжатым от дурного предчувствия сердцем, опустив голову, медленно направилась к Сате.
VII
В резиденции чентынского наиба было шумно. Некоторые из горцев приехали для купли и продажи, другие же для свидания с умиравшим наибом. Все закоулки были полны народом.
В Итон-Кале в ту эпоху (1858) были лавки с красными товарами, игравшие значительную роль. Несколько лет спустя они преобразились в темные чуланы, открывавшиеся лишь тогда, когда кто-либо из покупателей потревожит продавца в его сакле и заставит оставить лень, чтоб пойти и отмерить несколько аршин кумачу или ситцу. В начале пятидесятых годов эти лавки имели щеголеватый вид.