Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— Прощай, — сказал он, наконец, уходя от меня. — Не унывай. Привыкнешь; будешь работать. Они тебя больше года не продержат в цепях, раскуют и только на первых порах будут за тобой присматривать. Что делать! Надо покориться… Прощай же, брат! Мы с тобой больше не увидимся. Тебя завтра поведут далеко.

На другой день, с рассветом, сын хозяина моего вывел меня из сакли и, крепко завязав мне за спиной руки, повел по узкому каменистому ущелью. Слева и справа возвышались громадные скалы. Вожатый мой, забежав вперед, прицеливался в меня из-за камня, показывая тем, что так будут стрелять горцы, если русские пойдут по этой дороге. Перебираясь через какую-то речку, я просил развязать мне руки, чтобы напиться; но молодой шапсуг стал объяснять мне, что можно напиться и не развязывая рук, стоя на коленях. Лишь только я стал на колени и наклонился к воде, как вожатый мой с громким хохотом толкнул меня в воду. Долго барахтался я и едва-едва выкарабкался.

Вечером молодой шапсуг сдал меня в кутане своим родственникам, из которых двое на другой день погнали меня далее. Спускаясь с горы, у подошвы которой был разбросан аул, мы встретили двух горцев, сказавших мне по-русски, что я буду обменен.

— Скажи нам, — говорили они, идя вслед за нами, — правда ли, что у нас новый царь и что теперь прощает всех беглых, которые сами воротятся из гор?

Спросив меня потом, кто я и давно ли взят в плен, они сообщили мне о своем намерении бежать в отряд (действительно, оба беглеца вскоре вышли в Шапсугский отряд и рассказали обо мне моим товарищам).

Через два дня привели меня в аул, только что начинавший строиться бежавшими с плоскости шапсугами.

Наступили холода, показался снег. Я дрожу, сидя день и ночь в цепях у пылающего огня, в новой сакле старика-хозяина, который купил меня для обмена на своего брата и двух сыновей. Старик не дожил, однако, до этого. Он умер скоропостижно в ночь, и мне довелось быть свидетелем, как горцы оплакивают покойников. В течение дня, с раннего утра до позднего вечера, приходили в саклю знакомые и незнакомые. Не доходя шагов пятидесяти до сакли, они начинали голосить, а в самой сакле оплакивали все углы, все места, где покойный сидел, лежал или делал что-нибудь. Хозяйка же дома, чем бы она занята ни была, услышав вой, вторила плачущим и, обернувшись к стене, выла до тех пор, пока не уходили гости.

На пятый день после смерти старика, в довольно морозное утро восемнадцать шапсугов повезли меня куда-то. По пути из аулов к нашей партии присоединялось по нескольку человек, так что через четыре дня, когда мы выехали на плоскость, конвой мой увеличился до тридцати человек. Ни одной живой души не было в аулах, находившихся на плоскости. Мы остановились и слезли с коней.

— Степан, гайда! — говорили мне сидевшие со мной шапсуги у костра под высоким деревом, на вершину которого взобрался один горец и смотрел вдаль.

— Гайда, гайда! — повторяли они, показывая, чтобы и я влез на дерево.

Я влез — и передо мной как на ладони открылся расположенный на реке Иль лагерь Шапсугского отряда. Вдали, но направлению к отряду, показался всадник. Мы отправились к нему.

— Ты мне должен дать по крайней мере пятьдесят рублей за мои хлопоты, — сказал мне всадник, переговорив с конвоировавшими меня шапсугами. — Тебя обменивают.

Взяв с собой одного из сопровождавших меня шапсугов, я приехал прямо в отряд.

— Какой теперь месяц, господа? — спросил я, сидя в палатке одного из окружавших меня моих товарищей.

— Двадцать шестое ноября, — отвечали мне.

— Как раз шесть месяцев в плену у шапсугов!

14 мая 1864 года

Кавказский офицер. Плен у шапсугов // Военный сборник. СПб., 1864. № 11. С. 197–219.

По воспоминаниям о трехгодичном плене казачки Соломониды Капитоновны Гончаренко, по отцу Ярошенко, по плену Чупахан-Муляхан-Перин (1860-е годы)

Об авторе, записавшем рассказ, известно следующее. Евгений Иванович Аничков-Платонов в 1883 году окончил Императорскую военно-медицинскую академию с званием лекаря. В 1884 году поступил на военную службу врачом в 25-й пехотный Смоленский полк, в 1890 году был перемещен младшим врачом 7-го гренадерского Самогитского полка. В 1892 году был командирован в Донскую область для борьбы с холерной эпидемией. В 1894–1895 годах сдал экзамен на степень доктора медицины.

В Терской области, в Екатериноградской станице, в мартовский вечерок на скамеечке у плетневой изгороди одного дома, в собравшейся компании из 5–6 человек, не раз сиживала и не очень старая казачка Соломонида Капитоновна Гончаренко, или попросту «пленная бабка». Так как кое-кто в той компании знал, что меня несколько интересует казачий быт и в настоящем и в прошлом, то воспользовались случаем и, полушутя, предложили выслушать рассказ «бабки». Соломонида Капитоновна очень охотно отозвалась готовностью уделить мне часик-другой времени на очень дорогие, видимо, для нее воспоминания о всем происшедшем с нею около 50 лет тому назад. Память рассказчицы, несмотря на все же преклонный ее возраст, оказалась довольно крепкой, и она весьма живо рассказывала о своем плене, не упустив многих, очень характерных, подробностей. Местами повествовательница как бы вновь переживала свои бывшие грустные дни, и в голосе ее слышались слезы. Слушательницам тоже не раз пришлось прослезиться вместе с рассказчицей, и я был счастлив, присутствуя впервые в своей жизни при задушевной, простой, серьезной народной беседе в деревенской тиши.

Считая и интересным, и поучительным все, что удалось услыхать от Соломониды Капитоновны, решаюсь это предать огласке, с ведома собеседницы. Ее рассказ имеет значение для освещения эпохи, последовавшей за взятием Шамиля в Гунибе.

Да и личность самой рассказчицы, как истинно русской патриотки с молодых лет, притом простодушной, выступает в нем рельефно и правдиво.

* * *

Постараюсь в передаче держаться близко к дословной речи Гончаренко.

«Года, в который меня увели в плен кабардинцы, я не упомнила, — начала свою речь Соломонида Капитоновна. — Думаю так, что было это почти в один год, как брали Шамиля, и «воли» еще не было. Тогда то место, где, по-нынешнему, начинается Кавказ, называлось Линией (границей). Мои родители жили в Полтавской губернии, Ромненском уезде, в станице Боцланы, и были вольные казаки, платили подати, а коней на службу не водили. Земли у нас и тогда было мало, и все с окрестностей жители ходили на заработки в Черноморье, где уже было замирено, возле Линии. Я с