Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Вдруг вижу: один из них достал из-за гозыря (пазуха) пасму конопли и начал сучить веревку. Решила я, что хотят меня вешать и будут сейчас обрезать кожу, как тому казаку Ивану Борустанскому, о коем шла молва еще на покосе. Да, полагалось мне, если не надругались и не надсмеялись, то, стало быть, покончат со мной! Ужас я такой перетерпела тогда, и о сю пору дух замирает, даже и сказать не могу… Они же, ссучив веревку, надели мне, полумертвой от страху, на шею ее, и, как я села на коня, тогда кабардинец взял конец ее в руку и повел в поводу с веревкой лошадь. Сидела я уже на седле по-мужски и одета была по-мужски, а они шли, и задний следил, чтобы я не спрыгнула в кусты. Дорога пошла по горам, по тропиночкам, и шли потихоньку, а где гладкая дорога проходила, бежали рысью рядом с лошадьми. И стали через аулы ехать, через ихние края. Было зорено, а месяца не было. По аулам таково хорошо и зелено, а мне грустно: не наши дома, не наши постройки и жительство. В домах по одному окну, и то без стекол, а только ставни; дома серые, небеленые — все не наше то. Под одной белой горой услышали сильный шум падавшей из источника воды. Здесь они остановились на отдых и набрали воды в кожаный бурдюшок, сами напились и мне дали, и коней потом напоили. Села я в рубахе на камушек — и колко мне было, и ногам босым колко. Как кони отдохнули да похватали травы, так поехали еще немного за полночь. Опять остановились, и двое легли спать, а один сторожил меня и лошадей. Роса поднялась, и мы поехали и ехали до обеда, а как солнце своротилось с обеда, мы подъехали к их дому; не евши пробыли полтора дня почти.

* * *

С дороги мы как будто сразу подъехали к их сараям плетеным, куда кладут кукурузу. Тут встретил нас мальчишка, лет 12, да как заплескал в ладоши, да как запрыгал, ажно пятками доставал до зада! Быстро он побежал в саклю (дом) и сказал всем, а мои вожатые, побросав уздечки на соху, сами ушли в другую саклю и не показывались. Я сижу в бурке и шапке и смотрю, что будет; бросили меня одну…

Тогда вышла девка, ихняя барышня, ростом большая, толстая, и говорит мне что-то по-своему, а я не понимаю.

— Выпсих-выпсих!

Я это понять не могла, пока она не показала мне, рукой махнув на землю, значит, «слезай». Скоро она добавила по-русски:

— Садись, садись.

У них ведь жил беглый русский, вот она и знала русское слово. Еще прибавившая погодя:

— Унемшту-коньшт, — и опять махнула рукой к двери: «пойдем, дескать». Я пошла за ней в саклю.

В сакле мне показалось все некрасиво, не по-русски все. Сесть негде, лавки нет, стола нет, стульев нет, среди сакли труба в крышу над огнем. По одну сторону стоят сундуки в два ряда — сундук на сундук. Сундуки хорошие, деревянные, нехудо сделаны, зеленые, с медными гвоздиками. Через всю саклю протянута вешалка деревянная вроде палки длинной или жерди; на ней висят кабардинские одеяла, ватные, ситцевые, односпальные и все налицо; кроватей нет. Садиться надо на заглинок кругом трубы, где намощена скамеечка из глины вокруг огня. Пока огонь горит, они все коптятся у него, как цыгане.

Сбежались, в ту пору со всего аула кабардинки, женщины и девки, смотреть на меня, а мужчин не было. Для женщин и мужчин были отдельные сакли. Сняли с меня шапку и бурку; разглядывали меня, и волосы особенно, но не очень торкались об меня. Подивились на крест шейный медный и сняли его с груди и серьги из ушей. Детишки крест подхватили для игры; взяла меня жалость, что они считают его за игрушку и не понимают, для чего крест нужен. Вглядевшись в меня, старенькие старухи попримечали, что ноги у меня в крови и струпья позасыхали на ногах, и стали говорить по-своему:

— Галла-Галла! (Господи-Господи!) О, ухаменчкигуш! (Бедненькая!)

Я не ведала, что они меня жалели, как уже пожила с ними, так поприпомнила слова, которые стала понимать. Принесла тут одна сноха ложку молоденьких сливок и показала на ногу, мол, разотри, и говорила что-то, чего я не поняла и не упомнила.

Нашли они у меня тут закрученные в поясе деньги серебряные на три рубля («абазы» — двугривенные и пятиалтынники, что понадавал мне отец, когда знал, что понапрасну я не истрачу их). Взяла эти деньги девка от меня, кои я берегла, чтобы с отцом истратить… А принесли мне в деревянной чашке кислого молока со всыпанной в него, паренной докрасна, кукурузной мукой; в чашке положена деревянная ложка.

Как повидела я, какую еду мне принесли, так я загоревала дюже, а сердце у меня запеклось.

Мерекаю про себя: «Господи, Господи, вот до какой пищи я дожила; небось так-то собак у нас кормят!..» И не знала я, как надо чего есть по-ихнему, молоко ли сначала или муку, и попробовала молока, а муку не захотела. Они же всем народом про меня деркочат и балакают, и мне сдавалось, что пищу эту дали в насмешку. И тужила я, что и народ со мной не наш, и харчи не наши; хлеба у них не было и пышки даже не давали ни крупинки…

Время подошло к вечеру, и девка взяла в «кумган» (кувшин медный) воды набрала и за горой, у дуба, показала мне умыться и сама покараулила, и дала другую рубаху переодеть. Рубаха была белая, холстовая или парусовая-бязевая, с вырезным мужским воротом, вся длиной до колен; а штанов не дали.

Ночь пришла. Зачали спать ложиться. Двери у них двухстворчатые и их забили на ночь клиньями, чтобы я не ушла. Мы с девкой легли на полу по одну сторону огня, а мать ее с мальчишками по другую. Мои ноги девка положила на ночь между своих; накрылась со мной одним одеялом.

Наутро та же девка, встав, начала шить мне штаны из целого полотнища кубового ситца, легкие. Ходить в них я не могла, не умела. Как пойду, зацеплю большим пальцем и разорву. Женщины смеялись, ругали меня черным словом:

— Дьявор-манцысс!

Обвыкая понемногу, скоро научилась я ихнему языку и только старалась