Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Работать не заставляли ничего, и мне надо было сидеть дома, пока зажили мои ободранные ноги.

Пищу давали, но не дюже хорошую и только два раза в день. Утром получала кукурузную кашу (мешанной муки с молоком больше не давали никогда) несоленую («пасту»), сыр козий или бараний да балык — ветчину, копченную в трубе сакли. Хлеба не было и в помине; у них пшеницу не сеяли, и не видела я ни кусочка хлебного три года. Случалось, что наезжали к ним гости и для всех варили харчей много; остатки я поедала с детишками без сроку.

Заставляли меня молиться ихнему Богу и уговаривали, объясняя, что за это я буду «бессмэн» (в царстве); а не будешь молиться по-нашему, то станешь «дьявор-манцысс».

Показывая на собаку, приговаривали:

— Как собака, твоя будет.

Не соглашалась я с ними и все по-своему молилась. Чтобы они не видели моей молитвы, в темную ночь я выходила в высокую траву молиться. В светлые ночи я успевала перекреститься в сакле, отвернувшись от огня. Им у огня не видно было, что я делала, молилась ли или так что-нибудь оправляла на себе. Не то, так, бывало, под одеялом перекрещусь и сама, и место постели своей покрещу. Одеяльце было дано старенькое и рогожку старую дали, как собаке, для постели.

На третью ночь стали класть меня отдельно, и уже не боялись почти моего ухода. Однако дверь все же заколачивали, чтобы слышно было, когда буду выходить. Но, может быть, клали меня спать уже отдельно, чтобы не набраться от меня «нужей» (вшей), чего у меня от думки завелось много-премного. Я не знала, как и отделаться от этой нечистоты. Бывало, все хожу, да, сгребши в горсть под рубашкой, бросаю нужей курам на корм. И куры меня попризнали и, завидя, бегали за мной, крича: «Ко-ко-ко». С головы насекомые эти сыпались кучами, и кабардинка меня выстригла, чтобы я легче могла их сгребать ногтями.

У этих хозяев меня называли мужским именем «Чупахан». Прозвища хозяев своих я не знала и, как аул прозывался, тоже не ведала. Понемногу все же увидела, что их аул стоял близ балки; кругом были горы и леса; кроме неба, ничего другого не было видно. Дороги были в горы узкие, на арбах проехать нельзя. Хлеб, просо, кукурузу возили в мешках кожаных, на лошадей повешенных или положенных.

* * *

К концу месяца, гляжу, почали шить для меня и кафтан полосатой материи (желтенькими с красненькими полосками) на серой подкладке, не сходившийся на груди, как и надо по женскому покрою. И сказали мне:

— Поедем в Урусь, Чупахан.

Опять пришли те трое кабардинцев, и мы поехали в обеденное время. Из аула свернули в другую сторону от России, так как я ранее видела свой путь, по коему приехала в аул. Только я заикнулась было, что не в Русь, мол, едем, как на меня все трое замахнулись кинжалами, даже я похолодела и слезы пропали. Проехав горы и балки, добрались к ночи до чужого аула и заночевали. Меня положили в женской сакле с кабардинками и есть дали. На другой день поехали по берегу реки Зеленчукской, где я увидела три маленькие (греческие) церковки с узенькими оконцами. Спутники начали меня спрашивать:

— Чупахан, мересид? (Что это такое?)

— Не знаю, — говорю.

— Это твой Урусь, — сказали и поехали дальше; я им не поверила.

К вечеру прибыли в какой-то аул и продали меня новым хозяевам. Не смогу сказать, за сколько меня продали. Только стало мне оттого еще грустнее, что меня, христианку, русскую, и продавали, как товар или вещь какую-нибудь. Вот-де до чего я дожила, никогда не зная, что христиан продавать можно…

Продана я была и с одеждой всей, в кафтане, с шапкой и со штанами и рубашкой. В новом месте тоже дали мне одеяло старенькое и рогожку для спанья. Попала я уже в холопки, и заставляли меня «кукургуз» молоть в каменных жерновах. Жернова цеплялись за зубцы палкой вверху и вертелись, и прыгали, и громыхали гулко-гулко. Насыпала я в середину жерновов зерна и молола с утра, не раннего, до обеда.

С послеобеда мне была воля. Я уходила в лес, в горы, будто фрукты искать. Там, бывало, и помолюсь, и поплачу, и пожурюсь. Как приду домой, меня спрашивают:

— Муляхан (новое имя), что твой плакал?

Я говорю:

— Мой не плакал.

— Не плачь, твой в Урусь пойдет, — разважали они меня, чтобы я весела да «телиста» была, на работу гожа.

И за работой, в шуме, я молилась, не крестясь, а только словами и все спешила кончать работу, чтобы на горе помолиться по-настоящему, чтобы никто не видел. Тут, на коленах, я плакала себе вволю и говорила с ангелами и с Богом, как не с кем было говорить по-русски:

— Святые ангелы и архангелы, донесите вы до Господа, чтобы Господь показал, где я нахожусь в чужой стороне и в чужой вере! Помяну своих родных и отца, и брата, может быть, они-де порублены, и матерь свою.

С тем и приду домой, и легче на душе станет. Лучше для меня не было, как опять пойти в горы. Бывало, сегодня поплачу и назавтра жду, как бы скорее опять пойти плакать — и так постоянно, постоянно все таким же манером.

Жать почти не заставляли и другой работы не давали. Однажды я пожала с ними просо, и хвалили, что хорошо жну («кабзыдыть»), что чисто «кабзыдыть» твой. У них работают все мужчины, и пастухи доят коз и скотину. Я попробовала раз подоить сама, то заругали и вылили молоко на землю. Значит, брезгали и потому посуду тоже для меня отдельную держали везде, и бранили, если из ихнего корца (ковш) воду даже пила.

Ежедневно варили по полмеры кукурузной каши и утром, и вечером давали на еду. По ихнему обычаю, кабардинцы ездят везде без корма и харчей, а угощаются всегда по аулам, как в какой заедут. Про такой случай варили гостям и кормили в отдельной сакле — «гачече» (гостиная). Моя забота была готовить прозапас муку, и два раза в неделю я толкла еще просо в ступе. Гостям из проса варили пшенную кашу на воде и без соли, вместе с которой подавали сыр или балык мясной.

Трудно было привыкать к несоленой-то пище. С голоду, пробовала для себя подпекать кочанок кукурузы, но бранились за это и «чушкой» называли. Сносила и брань, чтобы