Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Мужчины в ауле собрались, обмыли его кисейной мочалкой с водой. Положили на доски простыню длинную, в одно полотнище, и из-под спины вытянули ее на ноги к лицу покойника, да по-над головой его связали простыню угол с углом, вышло как мешок. После поместили на носилки и рогожи и стали молиться, разводя руками и обмахивая себе лицо. Вырыли могилу не совсем по-нашему, с пещеркой в яме, и там похоронили его полусидя-полулежа.

Вот к тому времени русское войско подошло к аулу близко. Хозяевам довелось утекать и дома свои бросать. Они, хитрые, сперва понасыпали в козлиные мешки просо да кукурузу и свезли все куда-то, а сами погодя собрались и меня потащили. Я недомогала: у меня начиналась оспа. С горы я увидела много войска: пехоту, казаков и пушки. Войска стреляли гулко, и кабардинцы кричали «вий!» (караул) и бежали дальше до тех мест, куда было свезено зерно. Мне бы остаться, да, больная, боялась, что не успею закричать, как свои убьют нечаянно или кабардинцы приколют. И шла я с ними, а сама, больная, чувствовала себя как неприкаянная.

Увидели они, что войска остановились, и тоже сами расположились в разоренном каком-то ауле. Но бывали тогда и от них перебежчики к русским и обратно. И донесли эти перебежчики, что в ауле, в плену, русская девка. Вышло приказание лазутчикам достать пленную. Кабардинцы же, проведав это, меня спрятали в самой дальней сакле, и я лежала там больная, одна-одинешенька. Скоро в аул явились солдаты и с криком:

— Где тут, кто православной веры, выходи-выходи!

Все искали меня. До моей сакли солдаты не дошли и проникли к моим хозяевам, и требовали у них русскую девку. Те вопили свое:

— Аллабила (не знаем). Нету русская девка. Один Бог! — и божились, руки поднимали к небу. Ну и приказал тогда старший взять вместо меня в плен самого кабардинца. Тому живо связали руки и пинками попхали из хаты, коль не хотел идти в крепость Туапсе.

Это было на второй неделе Великого поста, как досчиталась я после. Мне только известны были среда — пятница да воскресенье с субботой, и то по кабардинскому названию. Ни постов, ни других праздничных дней я не могла считать и жила без Пасхи три года.

К этому времени с кабардинцами наши уже замиряли, ибо они были разбиты и разорены.

Ничего не оставалось моим хозяевам, как только отпустить меня в обмен на кабардинца. Пришел на третий день за мной средний брат пленника и позвал:

— Перин, поедешь в Урусь!

Не могла я сразу поверить тому, чем меня многажды обманули, но собралась кое-как и доехала до хозяйского семейства.

Вижу: мать колотит себя в грудь от горя и волосы рвет от печали, что сына ее взяли. У детей я сведала, отчего бабка так убивается. Грубо детишки мне сказали:

— Через тебя, дьявол-манцысс, дядю и тятю нашего взяли.

Я как будто его пожалела и расспросила, как и кто его взял. Детишки показали на бечевку, как вязали отца солдаты, которые сначала выкрикивали («карамакали») тебя. Немножко я порадовалась милости Господней ко мне, а все-таки с виду была горестна.

Надумали они и обшить меня хоть немного в дорогу. Девка сшила мне кофту, как нагрудник без рукавов, не очень новенький, и чизмы мне починила. Собрали меня и на лошадь посадили, а сами боятся, что и лошадь со мной отберут у них. Подали мне бурку, башлык и утречком отправились в путь по-хорошему, а не так, как в плен везли. Боялись, что я буду жаловаться на всех. Меня-то они саму не жалели, а девки плакали, что калым пропал, что сами разорились, должны ехать в Стамбул. Но деньги у них еще были; не хотелось им, чтобы заставили еще выкуп платить: чай, думали, что на одну пленницу не выменяют брата.

Со мной поехал кроме хозяина еще и сосед. Ехать надо было до крепости всего верст семь, и скоро из-за горы мы увидели, при море, саму крепость с палатками синими и зелеными. Меня спросил хозяин:

— Перин, мересид? (Что это?)

Я сказала, что не знаю («зуореб»), А как подъехали ближе, то рассмотрели город и все, что было кругом него и самой крепости Туапсе.

Совсем близко у самой крепости увидела я, что солдатик вел лошадь на водопой к речной (сладкой) воде. От радости я закричала ему:

— Здравствуй, дядя!

Он ответил, а сам все смотрел, что я была одета по-мужски, да голос у меня был женский. У ворот нас остановили и стали спрашивать, не пленную ли привезли. Как поузнавали солдаты, какой я губернии, уж и земляки отыскались. Мне было не то любо, что земляки не земляки, а наш православный народ кругом повидела.

Доложили про нас начальнику, и он из крепости отдал приказ привести нас к нему. Слышно было, как из-за стены начальник крикнул с кургана (на кургане была его палатка):

— Пропустите их сюда!

Хозяин положил кинжал и шашку наземь у ворот и повел меня на лошади к начальнику, не очень старому еще, полковнику или генералу, я не разобрала. Тот и говорит мне:

— Ну, слезай, умница!

От радости я вся затряслась и от страха какого-то ударилась в слезы. Больше всего я боялась, что отвыкла от русского языка, а надо мне теперь было по-русски гуторить. Расспросили меня, какой губернии, уезда и деревни; кто мои родители и родные поименно; где взята в плен и когда. И так про все спрашивали, как я и в плену это сама себе говорила, помоложе.

Начальник все сам записывал, и солдаты собрались кругом более тысячи, и все смотрели на меня. Глянула: ведут к нам сюда пленного моего хозяина из ямы, где сидел он три дня на одной воде и изморился дюже-дюже, даже не узнать было его. Заметил начальник, что у меня на лице подсохла оспа, и позвал доктора или фельдшера, чтобы объяснить, опасно ли я больна; да спасибо, доктор признал, что неопасно.

Начали от меня отбирать одежду хозяева и уже башлык взяли, и бурку хотели брать, но не позволили им и научили меня, что постом еще холодно без бурки и она пригодится. Солдаты, как увидели, что на мне остался худой, грязненький платочек, стали мне бросать свои ручные платочки, кто беленький, кто цветной.