Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— Бери, умница, бери, пригодятся.

Подобрала я их под бурку, принакрылась одним, посмелела.

Отвел меня в палатку какую-то казак, с красным вершком на шапке. В палатке был стол, на нем хлеб ржаной, хороший, и сложенная кровать. Велено было кровать разложить и сена принести на нее, та бурка мне пригодилась для одеяла. Осталась я одна и села на кровать по-кабардински, поджав ноги. Вошел денщик и увидел мою посадку, засмеялся, чуть не уронил стакан чаю, что прислали мне, да грудочку сахару. Чай был хороший, но не сладкий, и я не знала, что его надо пить с сахаром; побоялась и не пить, чтобы не осерчали за «вередованье» (брезгливость): потихоньку вылила чай в сено.

Сахару, хотя я не видела тоже сроду, но лизнула и спознала, что он сладкий; того я припрятала под бурку. Сама все глаз не свожу с хлеба на столе и гадаю, когда бы я его съела, — вот как!.. Голодной мне какой чай нужен?! Хлеба мне крепко хотелось, а тронуть чужое жутко, кто бы за меня ответил? Принесли мне в чашке супу с индюшатиной, лодыжку большую положили, опять-таки без хлеба. Солдатик не догадывался сказать про хлеб, а я не смела спросить. Немного погодя он еще пришел с разведкой от начальника, не нужно ли мне чего. Вот и сказала про хлеб; к вечеру прислали французскую булку (с цветной горшок) двадцатикопеечную. В лавке купили булку-то у турка, что торговал в крепости. Была мне радость от булки и ела ее с сахаром; а черный-то хлебец все лежит да лежит…

На ночь помолилась хорошо; уж не совестно было и не боязно среди своего народа. Все же ночью я побаивалась, не забрался бы кто, да все прошло по-хорошему. Утром я вышла на кашеварню, что была против моей палатки, и погуторила с солдатами. Потом пришли офицеры до меня и стали расспрашивать про кабардинцев. Что знала, поведала, не так уж хотелось, противно было их вспоминать. Смеялись офицеры моим речам хохлацким и деньгами понадарили.

Рассудили, что я без одежды, и порешили сшить мне кто юбку, кто пальто. Я была в рубахе и села на бурку, как пенёк, да уголком ее прикрылась. Они же мне и шаль купили, и два головных платка белых, и на две юбки ситцу серенького да тику на рубахи. Все доставали у турка в лавке, и нитки, и иголку даже. Спросили, сумею ли сшить, сказала, что сумею. Трудно было от юбки пояс собрать, но и это одолела. Надо было переодеться. Вышла я за крепость; в палатке боялась — расползутся стряхнутые «нужи». Нашла кустик и за ним наскоро переменила все свое, и все боялась, не попасть бы опять к кабардинцам, да и солдат стыдно. Было же возле крепости собрано много кабардинцев. С берега их отправляли в Турцию, с женами и с детьми. Были многие там кабардинцы, больные оспой и еще чем-то, умирали, и воздух был там вонючий очень-очень.

Напоследок пришел в палатку батюшка крепостной, расспросил, узнал, что я родом из его близких мест. Звал меня в услуженье при матушке его быть, осенью вернуться вместе с ними. Службе батюшкиной осенью наступал конец. Говорил он, что, мол, этапом, умница, дольше пройдешь, настрадаешься. Мне не поверилось и домой желалось. Подарил мне и батюшка 2 рублика, да офицеры 13 рублей.

Стала я жить в палатке, у кашеваров гребешок добывала да себе голову вычесывала. Позже в лавке для себя гребешок достала и почище себя держала; волосы же на мне были короткие.

Один раз господа напоили меня в их палатке чаем с пуншем. И сами капали чего-то себе в чай, и мне налили, и стала я хмельной, и ушла скоро-скоро к себе.

Обедать и ужинать иногда приносили, иногда я и сама ходила. Чаю тогда не пили все, господа только; они меня два раза угощали с булочкой, с инжиром (винная ягода) вязанкой.

Больше я все с солдатиками разговаривала и про свои места, и про ихнюю службу. И все меня жалели и припоминали, как меня искали, да как моего хозяина заполонили. Они же мне с горы объясняли, на море какой пароход с чем приходит: тот интендантский с провиантом, тот турецкий с народом. Все я ждала, когда за нами придет пароход. Полюбила смотреть на море; по три раза в день глядела, и все к дому родному смотрелось… За мной, дней через трое, явились в крепость беглые от кабардинцев, бывшие солдаты, которых царь простил. После того пришел парень лет 17, Иван Борустанский, тоже увезенный кабардинцами от отца в поле, на уборке сена, в семилетием возрасте. Ему задалось хитро убежать от кабардинцев. Был он там пастухом при буйволовом стаде. Свил он из хмелины веревку, да попривязывал быков в лесу, чтобы не сразу домой пошли, а сам наутек в крепость. Только сначала выведал он, где полки стоят и зори бьют. Забрал с собой оружие и убежал. Он за десять лет мало забыл русский язык и скоро научился грамоте в солдатской школе в крепости. За Иваном, следом, пришла женщина с двумя сынами и с девочкой. Дочка была похожа на мать, а сыновья — в кабардинцев, черноголовые. Пришла и стала на колени перед крепостными воротами, и голосит:

— Моя Урусь, моя Урусь.

По-русски плохо знала; ребенком малым увезли ее в плен. Муж ее-то и все его родные уехали в Стамбул, а ее дети отказались было ехать туда.

— Мы в Урусь хотим, там белый хлеб едят и в сапогах ходят, коли холодно, не в чизмах!

Приняли и ее, стало мне веселее, детей тоже стали в крепости учить грамоте. Прошло еще много поста, и набралось народу беглого много для этапа.

Пасху встретили все таково-то радостно, таково-то весело, как уже давно не встречали. И куличей, и яичек нам дали. На третий день назначили отправку этапа на пароходе в Новороссийск. Радовались все, и более всего мы с Иваном; он звал меня с собой в Борустан повенчаться, да я не согласна была. После узнала, что в те поры отец работал в Борустане, я же не чуяла и трафила путь до дому.

* * *

В дорогу дали мне черевики, портянки, юбку, денег, не помню сколько. Забрали на пароход всех, в самый третий день Христова дня, вольных, невольных, меня, Ивана и ту женщину с детьми. В обед выехали, к вечеру были в Новороссийске. Разместили нас