Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
В Новороссийске побыла немного дней, пока собрался этап в мою сторону, и пошла сначала с Иваном три этапа. Дальше пришлось идти одной с арестантами. Я-то на подводе сидела, те же в кандалах шли пешком. Иван ушел под Пятигорьем к себе, меня направили в Полтавскую губернию. По дороге никто тоже не обижал и арестанты были добрые все. Только в каком-то городе, в (волостном) правлении, где сдавали нас для отвода по квартирам, какой-то писарек окликнул меня:
— Умница, зайди сюда, в комнатку!
Я взглянула: коморочка маленькая — и остановилась у двери. Он был один и просил меня познакомиться.
Я сказала:
— Какое мне знакомство, я не в таких руках была, да не знакомилась!
Он опять свое начал баить:
— Не может быть, коли ты в таких руках была и знакомств не знала!
Я тоже ему свое ответила:
— Ничего мне не нужно, иду я домой, всем довольна и деньги имею, и пропитание! — Хлопнула дверью и пошла себе.
Писарек пригорюнился:
— Смотри, плохо будет тебе!
И вправду, села я на подводу, а десятник меня не выкликнул на квартиру и отправили сейчас в этапную избу, на женскую половину. Там затосковала и загоревала. Особо журилась, как ночью надели на меня кандалы и на следующих этапах стали приковывать к другим женщинам, кои встречались с партией нашей и шли закованными за свои дела. Как только на этапе я оставалась одна, я снимала кандалы через мои маленькие руки. Довелось как-то, что один арестант меня пожалел и научил пожаловаться начальнику этапа в Бахмуте, где арестантов должны были тому сдать. Послушавшись, стала было жаловаться, да сама и расплакалась от горя; уж солдат и арестанты досказали ему за меня всю правду. Она-де шла вольной, а потом, так и так, стали заковывать в ручники.
Начальник тот сжалился и промолвил:
— Не плачь, девочка!
В бумаги нужные посмотрел да и выругался:
— Ах он, такой-то сын! — и успокоил меня, и отправил на квартиру. И молюсь я Богу и за арестанта того, и за начальника, коли живы, чтобы дал им Господь благополучно здравствовать, а ежели умерли, то послал бы Небесное Свое царствие.
Шли мы по 7-10 верст в день на этапную станцию и больше ждали, чем шли. Мне бы так и бежалось. Попыталась было проситься, пустили бы одну, да не позволили. Мне-то чем ближе, тем охотнее домой. Шли мы до Покрова так-то и на Покров дошли до Ромен, оттуда на станицу Боцланы.
От станицы наш дом стоял версты за три, да и дома-то вовсе не было по-настоящему. Мать жила на хуторах, из милости, у пана Верещаки, в господской хатенке, водила только гусей. Отец был в Борустане на заработках, а брат, что был со мной до плена, пас верещакинских быков. Брат первый и заприметил меня издалека, как я шла с десятником к дому из станицы; по походке опознал тогда меня.
Дома как раз был обед; поели уже борщ, и мать несла дурашную (тыквенную) кашу с загнетки на стол. Собака забрехала, а сестренка в окно увидела меня и сказала:
— Мама, Соломонида идет!
Мать как бросила чугун с кашей, да как выбежала в сенцы и обхватила меня, и заголосила:
— Гость мой, гость дорогой мой! Уж откуда ты взялся, гость дорогой!
И она плакала, и я плакала; а сестра и плакать не могла от радости; прочие дети были во дворе. Десятник посмотрел, посмотрел на нас, подивился и пошел обратно…
— Ну, раздевайся с дороги, надевай рубаху! — говорит мне мать.
— Да на мне все чистое, мама, и «нужей» нет ни одной.
Когда сердце отошло, сели обедать и ели не ели, а больше смотрели друг на дружку.
К вечеру брат как загнал скотину барскую, так и прибежал повидаться. Тут он рассказал, как они с отцом обернулись тогда на казачий пост, как собрали погоню и по следам меня искали и одежину мою подобрали, а в лесу след потеряли и остановились.
Тоже и я ему рассказала, как все годы проплакала и думала, что они оба неживы.
Матери-то они про меня не говорили ничего худого целый год, обманули ее, что я будто где-то там нанялась далеко, в Черноморье. Отец все надеялся скоренько меня выхлопотать и скрывал от матери. Ушел с тем из дома, чтобы деньги добывать на мою свободу, и все высылал на хлопоты обо мне да приказным. Случайно матери про меня сказала одна женщина всю правду, и брат подтвердил все.
Закручинилась мама тогда от того разговора и пошла по ворожеям. На соли, угле, хлебе да печине (глине из печного чела) все ворожили ей. И за упокой меня поминала, чтобы мне быть живой. Мне-то от этого в плену только досадливее было, как помин творили. Отойдет помин, и мне легче становилось.
По приходе моем, на другой день, мать позвала меня к бабушке, коей было 108 лет. Бабушка была слеповата, и мать ей объяснила, что Господь меня домой принес, и так-то все радовались сильно крепко.
Пришла я из плена, уж воля дана была и замиренье было по Черноморью.
* * *
От радости ли тут или от чего иного мама скоро заболела водянкой и через семь недель, под вечер, скончалась на 40-м году жизни. Была я при маминой кончине, и жуткота на меня напала. Открыла я окно и смотрю на улицу, а в хату взглянуть на мертвую боюсь, пока не пришли люди. Дивилась на себя, сколько горя повидела и страху всякого натерпелась, да мало чего боялась, а мертвой родной мамы запугалась, оробела.
Схоронив мать, мы с братом хотели, раздав родным детей, идти к отцу. Вдруг пришла бумага с взысканием с меня 7 рублей 50 копеек казенных денег за этапный путь и за содержание, за портянки и черевички. Пришлось мне наняться в работницы за 8 рублей в год, чтобы заплатить казне, да получить билет на дорогу к отцу. Отправились мы на другой год с народом на Кубань, как и прежде ходили на заработки и как и теперь ходят наши люди. Прошли мы 700 верст в два