Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

День в крепости начинался так, как и кончался; утром кто на учении, а кто в карауле; после учения закуска, после нее надо куда-нибудь идти, к плац-майору ли по какому-нибудь делу, в лазарет ли навестить иногда товарища, потому что всегда один или два из наших офицеров находились в лазарете; или просто пойдешь по батареям с товарищами, зайдешь в какую-нибудь лавчонку к армяшке, торгующему разными сластями, потолкуешь и посмеешься с ним скуки ради. Словом, от закуски до обеда прошныряешь по крепости как попало, иной раз даже пойдешь с дамами по валу гулять. Вернешься — там обед, после обеда небольшая выхрапка, а настанет вечер — соберемся у одного из офицеров, а там зеленые столы и попойка. Зачастую, бывало, не вставая с места, промечешь банчишку целую ночь до самого утра, как идти на учение; немного всплеснешь лицо холодной водой, выпьешь стакан чайку — да и марш на ученье, а с ученья иногда опять доигрывать или домой спать до обеда, а после обеда опять в гости к товарищу и за карты. Народ у нас был всё богатый, денег было много, а девать их было некуда; развлечений, кроме карт, никаких; даже обрадуешься иногда, как придется ехать в небольшую экспедицию, потешишься над этими горными удальцами.

Однажды, помню, было это в августе, день был с утра хмурый, воздух удушливый, но дождя не было. Мы все собрались у плац-майора. Гостей было много. Скоро вся молодежь пошла в сад. Сад у плац-майора был самый большой и лучший во всей крепости. Жена плац-майора, Прасковья Ивановна, сама присматривала за ним, имея под командой человек двадцать евнухов, которые так и жили в отдельном флигеле около сада, были они ссыльные — народ тихий, покорный и услужливый. Сад содержался в большом порядке; одного винограда различных сортов насчитывалось до двух тысяч кустов; кроме того, всевозможные плодовые деревья, какие могли быть в нашей стране. По этому саду однажды, в бытность свою в крепости Анапа, проездом из Пятигорска со своей бабушкой Арсеньевой, бегал маленький Лермонтов и восхищался необыкновенно затейливыми беседками. И об этом любила часто вспоминать и даже хвастаться Прасковья Ивановна, когда узнала, кем стал впоследствии Лермонтов.

Итак, молодежь побежала в сад, а мы сели за карты. Скоро только и слышно было: «Дано, бито, на не», — и тому подобные выклики, да звон червонцев, скользивших по столу от одного к другому.

В час ночи Прасковья Ивановна уговорила нас на время забастовать, чтобы поужинать и снова продолжать с новыми силами. Мы забастовали. Едва только успели пропустить по рюмочке и закусить кусочком балыка, как вдруг ударили в набат — тревога! Значит, нападение черкесов. На что? На кого? Каждый задавал вопрос другому, хватаясь в то же время за свою фуражку. Я тоже хотел бежать на сборный пункт, как моя жена, вся бледная, перепуганная, просила меня не оставлять ее хотя бы до тех пор, пока не потребует меня неизбежный долг службы. Товарищ Кулаков обещал сейчас вернуться и сказать, в чем дело, и, глядя по его ответу, я или остался бы, или уехал. Все ушли на бастион, на сборный пункт, а я с целой толпой барынь взобрался на вышку. Эта вышка, род нашей каланчи, была устроена плац-майором у забора его сада с того самого времени, как комендант запретил являться дамам на бастион во время отправки своих мужей в экспедицию или встречать их при возвращении домой. И понятно, иногда случалось встречать мужа вместо здорового раненым или даже холодный труп его, а то весть, что остался в плену. А известно, каково находиться в плену у черкесов. Так тут сейчас поднимаются слезы, истерики, и не знаешь, как быть. Вернешься из экспедиции усталый, измученный, голодный, скорей бы тебе домой да отдохнуть, а тут надо приводить в чувство барынь. Подобные сцены всегда выводили из себя коменданта, и, наконец, он запретил показываться барыням на бастионе при отправке наших и встрече. На вышку же ходить было можно сколько угодно: с нее весь бастион и вал были как на ладони, да и окрестности тоже; но только все же не то, что на бастионе.

На нее-то мы и взобрались; прискакал Кулаков, сказал, что черкесы джигитуют перед крепостью. Все в сборе, там и комендант. Я не нужен. Сказал это и уехал.

Ночь была, как говорится, темнее темного, на расстоянии двух шагов нельзя было разобрать предмета. На бастионе мелькали огоньки, вероятно, офицеры курили папиросы. На опушке леса и в поле то в одном, то в другом месте вспыхивали огоньки, слышались выстрелы.

В крепости поднялось все на ноги, со всех сторон неслись разные голоса, коровы мычали, овцы блеяли, лошади фыркали и ржали, собаки выли и лаяли, народ перекликался. Подобная кутерьма поднималась каждый раз, как только ударяли в набат по тревоге.

И сливаются эти все голоса вместе, и производят такой нестройный хор, что непривычному человеку, каким в то время оказалась моя жена, жутко становится.

Огоньки не переставали мигать по полю, замигали и у нас на валу. По ветру донесся чей-то стон; впоследствии мы узнали, что это был убит на посту часовой. Вдруг на бастионе показался большой огонь от факела и осветил на мгновение все поля, и мы увидали человек сто черкесов, толпившихся перед крепостью. Прошла минута, грянула пушка, заряженная картечью. На время все погрузилось во мрак, только на бастионе виднелись огоньки. Ну, думаем, прогнали; и хотели мы уже расходиться по домам, как несколько дам крикнули:

— Опять, опять!

Действительно, огоньки в поле и в лесу показались с большой силой; послышались снова выстрелы — значит, не унялись. Приглядываемся и видим: ворота полевые отворились, наши выезжают в поле, значит, прогонять черкесов; скоро по воздуху понеслось «чик, чик, чик» — значит, наши вступили врукопашную. Стала заниматься заря, подул с моря резкий ветер, мы все сошли с вышки и разбрелись по домам.

На другой день, с восходом солнца, комендант и плац-майор с несколькими офицерами были на бастионе; я был там же. Кулаков и Глязер с двумя отрядами казаков были командированы прогнать черкесов, но еще не возвращались домой; это беспокоило коменданта. Весь день прошел не в порядке; все были как не свои. Дамы с раннего утра забрались на вышку с биноклями глядеть на дорогу, по которой должны были возвратиться наши. Часу в девятом вечера пушка возвестила о приезде наших. Все возвратились