Люди из Бильбао рождаются где захотят - Мария Ларреа

Галисия, Фистерра — он приближался к краю земли. Оказавшись в порту, он тут же отправился в казармы и с гордостью вступил в корпус морской пехоты. Сначала на два года, потом на четыре. Затем на шесть. Благодаря способностям к пинг-понгу и шахматам он быстро обзавелся друзьями. Баск пользовался популярностью, особенно среди женщин. Во время первых увольнений он целовался с несколькими девушками, но при мысли зайти дальше обливался холодным потом. Кроме того, по правде говоря, заниматься этим в тени городских переулков не вдохновляло его: он был придирчивым. Романтиком. А главное — скорострелом. Едва добравшись до вершины, он уже катился вниз, словно сраженный воин. К двадцати годам его семя не попало никуда, разве что в собственные трусы.

В свою очередь, Виктория и Розалия сумели выбраться в город тридцать первого декабря тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. Они вырядились в лучшие платья, выстиранные и выглаженные в то утро. Ткань еще пахла теплым мылом.

Неужели она и вправду могла встретить Новый год в Ферроле в компании Розалии? Чтобы выторговать разрешение у родителей, Виктория несколько дней умасливала их мольбами и сладкими речами. В решающий момент она добавила щедрую порцию aguardiete[19] в кофе отца и матери. Дыша кофеином и этанолом, родители согласились. Выпив бокальчик ликера для храбрости, Виктория в ту же минуту помчалась на встречу с Розалией. Та уже несколько месяцев таскала косметику у хозяйки: в октябре — черный карандаш для глаз, в ноябре — пудру, незадолго до Рождества — крошечный кусочек помады из старого тюбика. Девушки красились на заднем сиденье автомобиля дяди Розалии, который ехал в город на подработку официантом и согласился их подвезти.

Виктории ненужен был макияж, чтобы подчеркнуть красоту. Однако легкий оттенок красной помады на губах и черный контур вокруг зеленых в золотистую крапинку глаз произвели ожидаемый эффект. В тот вечер все парни, разгоряченные предновогодней эйфорией, смотрели на нее и оборачивались, когда она проходила мимо. После того, как один из них присвистнул, Виктория нервно захихикала. Шагая по улице Кастилии, она вдруг поняла, что происходит: она была красавицей и очевидно обладала властью не только над отцом, но и над другими мужчинами. Она дрожала от этой мысли и гипогликемии, пока Розалия засыпала ее вопросами: думаешь, мы с кем-нибудь поцелуемся сегодня вечером? А ты умеешь? Боишься? Как мы вернемся домой? Мучимые этими раздумьями, они бродили вдоль набережной. Под охровым светом фонарей все выглядело новым. С побережья доносилась музыка — праздничный день, канун обещаний и благочестивых пожеланий в новом году. Виктория ответила лишь раз:

— Я должна поесть, иначе меня стошнит. Я слишком нервничаю, чтобы держаться на голодный желудок.

В тот момент, когда они делали заказ у барной стойки одного из прибрежных заведений, вошел Хулиан. Окинув помещение взглядом, он сразу заметил Викторию и в ту же минуту признался другу Альберто, что влюбился. Хулиан приблизился к Виктории, пока та жадно, без тени грациозности поедала маслянистые щупальца с паприкой. Он угостил ее бокалом белого вина. Она смеялась, словно ребенок, над каждой шуткой и пристально всматривалась в его лицо, когда он говорил. Это был самый красивый юноша, которого она видела за свою короткую жизнь. После полуночи они поцеловались, и на пустыре Хулиан лишился невинности. Уткнувшись ей в шею, он плакал. Несколько недель спустя Виктория познакомила его с братьями, сестрами и родителями. Когда она поняла, что Хулиан подружился с Хесусом и не смеялся над idiota, то убедилась, что любит его еще сильнее. Сантьяго не говорил больше ни слова: его парализовала суровая форма Паркинсона. Долорес была вне себя от счастья: наконец она могла избавиться от придатка, которым являлась ее первая дочь. Кроме того, этот баск с татуировками нравился ей: красивый парень, не законченный cabrôn[20]. Ему даже удалось рассмешить мать Виктории — самую хмурую и суровую женщину в регионе.

Через месяц после их первой встречи Долорес начала давить на Хулиана: она знала, что они переспали, и утверждала, будто ее несовершеннолетняя дочь носит его ребенка и у парня нет другого выбора, кроме как повести ее к алтарю. Таков его мужской долг.

Хулиан женился на Виктории девятнадцатого августа. Она по-прежнему не беременела.

Лето восемьдесят девятого года.

Отец сидит у барной стойки «Лазурного берега», заведения на пересечении улиц Четвертого Сентября и Мишодьер. Квартал пустует, офисы закрыты в субботу. Если хочется оживления, нужно идти дальше — к Итальянскому бульвару.

Верный ребенок отца-пьяницы, я устроилась на табурете. Бедра потели от сиденья из кожзаменителя. Я слушала сборник хитов на самой дорогой сердцу вещи — плеере «Сони». Чудо современности с автореверсом избавляло меня от необходимости переворачивать кассету. Ничего не нужно делать — музыка не умолкала никогда. «Я переживу тебя живой любовью. / Не только у взрослых есть чувства. / Дай мне руку, дорогая, добро пожаловать в отель „Калифорния"». Меня завораживали миражи, порожденные сильной жарой: перспектива улицы искажалась, город превращался в череду волн, бетон покачивался. С ярко-красными губами, блестящими глазами, мокрым лбом отец беседовал с Жераром, хозяином бара, но я ничего не слышала. Потягивая через трубочку гренадин, я наконец добиралась до лучшей части, где сладкий розовый сироп еще не полностью смешался с тяжелой солоноватой водой. По-прежнему слушая плеер на полной громкости, я вдруг увидела, как отец вышел из бара, покачиваясь, тут же поняла, что нужно следовать за ним, и спрыгнула с высокого табурета. Однако он не направился домой. Вместо этого он замер на месте и всматривался в какую-то невидимую точку. Словно послушный солдат, покинувший салун за генералом, я приблизилась к нему и выключила музыку. Поза отца не предвещала ничего хорошего. Упершись руками в бока, он зашевелил нижней челюстью.

— Жерар, видишь там колеса автобуса? Выбирай любое: правое или левое?

— Ну же, перестань… Хулиан, не дури.

Отец говорил о синем дорожном знаке, на котором был изображен белый автобус. Он поспорил, что прицелится и попадет прямо в центр колеса. Зачем?

— А почему бы и нет? — огрызнулся он с сильным испанским акцентом. Влажность, жара и забродивший виноград одержали верх над его разумом.

Он направился к театру один.

— No te muevas[21].

Я послушалась и не смела двинуться с места, но зубы стучали. Выступивший на коже пот в мгновение похолодел: этот идиот вернулся с пистолетом и выстрелил. Пуля пронзила знак прямо в яблочко, словно в итальянском вестерне. У меня зашумело в ушах, заколотилось сердце. Я уставилась