Люди из Бильбао рождаются где захотят - Мария Ларреа

Приятели отбились от группы и побежали так быстро, что спотыкались на каждом углу оживленного города. Несколько минут галопом в медлительной толпе кающихся — и они добрались до Паланки. Девственники замерли как вкопанные: при виде темнокожих мужчин и Женщин с пышной грудью у них поубавилось смелости; запах секса и удовольствий, ударивший в ноздри, заворожил их. Не двигаясь с места, они всматривались в лица: девы стояли у всех дверей, и каждый вход обрамлялся двумя парами ног, обтянутых шелковыми чулками. Брюнетки, блондинки, толстухи, старухи, красавицы, уродины — на любой вкус. Хавьер задержал взгляд на трансвестите. Мужчина в парике позвал его:

— Что такое? Не любишь сиськи?

Вопреки всем ожиданиям, Хавьер послал ему воздушный поцелуй. В тот день он чувствовал, что готов на любые безрассудства. Пока весь город каялся в грехах, просил прощения, бормотал извинения, благодарил Господа и славил Богоматерь, стоя с серьезными, как и подобает случаю, лицами у пьеты, два товарища пускали слюни от вожделения.

— Ну что, кого выберешь? Держи-ка. — Хавьер сунул в ладонь Хулиану пачку песет. — Встречаемся здесь через час?

Нервничая, Хулиан шел вперед по улице сладострастия. Взгляды справа и слева, глаза, губы, подбородки, лбы, зады — все смешалось вокруг. Эмоции безбородого юнца расщепляли действительность. Сердце Хулиана замерло, когда он узнал лицо той, которая родила его на свет. Его мать — здесь, прямо перед ним, у стены и практически нагая. У него не возникло и тени сомнений, чем именно она занималась, и правда поразила его. Диафрагма Хулиана сжалась так сильно, что следующий приток крови ударил, словно баран, в грудную клетку.

Мать утверждала, будто живет в нищете. В закатных лучах того дня она совсем не походила на женщину, которая навещала его по воскресеньям раз в месяц. Конечно, перед ним стояла она, но какая-то иная. Она всегда являлась в лохмотьях. Но в тот Момент она предстала перед ним в шелках, сеточках, золотых украшениях, с укладкой, макияжем и сладострастием.

Хулиан отвернулся: ему уже не хотелось никаких пикантных путешествий в мир женских бедер. Уставившись под ноги, он побрел обратно, не дожидаясь товарища. Он пересек Бильбао и с некоторым облегчением увидел зеленый английский сад своего пансиона.

Только там наконец он перевел дыхание, сукин сын.

С затекшей шеей, сгорбившись, он едва мог дышать. Казалось, будто легкие забиты ватой и для воздуха осталась лишь тонкая прослойка. Неужели стыд и отчаяние способны изменить саму структуру кислорода?

На следующий день, после того как Хулиан во весь голос проорал в трапезной, что срать он хотел на Бога — «Joder, me cago en Dios», — его выгнали. Подававшая в тот момент на стол монахиня так перепугалась, что выронила из рук тяжелую стопку тарелок. Звон белого фарфора, разбросанная по полу вермишель, лужа бульона. В запахе соли, белого хлеба и красного вина она прокричала:

— Santa Maria Madré de Dios[16], — не переставая креститься, словно автомат для молитв.

Через мгновение повисла тишина.

— Хулиан, пошел вон.

Оказавшись на свободе, он повзрослел. Никакой математики, никаких шаловливых рук святого отца на исповеди — во имя Отца и Сына и Святого Духа, никакого Христа, распятого в трусах. Хулиан переступил порог с улыбкой на лице и поклялся, что никогда не вернется.

Он решил поступить на службу в галисийский флот. Западный мыс — почти что Америка.

А святой Игнатий де Лойола может идти на хрен.

У Виктории были обязанности, а также десять братьев и сестер.

Одиннадцать детей Долорес и Сантьяго выглядели словно несчастная футбольная команда. Виктория играла за вратаря и принимала удары на себя. Возвращение в лоно семейства оказалось наказанием: собственная мать ненавидела ее и не скрывала этого. Отупевший от крепкого алкоголя отец-рыбак с мозгом трески вожделел Викторию, а та приносила себя в жертву на алтаре отцовской похоти, думая, что тем самым спасает невинных братьев и сестер от той же участи. Словно зверь в клетке, она предугадывала его намерения, избавляя их от горькой судьбы.

Она вставала утром, задолго до домочадцев, бежала по каменистой дорожке и замедлялась, только когда бетонный куб оставался далеко позади. Гравитационное поле менялось, Виктория чувствовала себя легче. Каждый шаг вперед ощущался танцевальным па. Она возвышалась, развертывалась во все свои метр пятьдесят три. Напевая галисийскую песенку о ветрах, облаках, скалах, одиночестве и океане, она вырастала в великаншу. Тишина, три удара колоколов, тишина и снова перезвон — сигнал к ежедневной встрече с Розалией на перекрестке каменистых дорог. Две девушки шагали по деревенскому асфальту и были счастливы, что обрели друг друга. В изморось, укрывшись под од ной холщевой черной курткой, Розалия учила Викторию их диалекту. До сих пор в монастыре Виктория разговаривала с сестрами исключительно на кастильском. Галисийский был под запретом. Вернувшись в круг семьи, она иногда чувствовала себя иностранкой среди незнакомцев, лающих на этом неизвестном анти-испанском наречии.

После прогулки с Розалией Виктория начинала работать в одном из домов: уборка и глажка. Также она готовила еду, после чего отправлялась в другое место, где повторяла все то же самое до вечера. Виктории нравились бесконечные дела и труд: борьба с грязью, мятой одеждой и пылью освобождала ее от зла. Поскольку хозяева любили ее, она старалась изо всех сил и отвечала взаимностью, как собака, верная руке, которая ее кормит и гладит.

Каждый вечер, ни о чем не задумываясь, Виктория возвращалась в бетонный дом. Она могла бы сбежать, но какая-то сверхъестественная сила притягивала ее обратно к хаосу. На обратной дороге, с очередным проделанным по каменистой дороге шагом, она уменьшалась и горбилась все сильнее. Больше никаких облаков, ветров и песен: она сосредоточивалась на мысках и страдала, приближаясь к бездне.

Приспосабливаясь к такой жизни, мозг Виктории изменился: вместо того чтобы расти, расширяться и мечтать, он съеживался. Все задания, события и нападки повлияли на ее синапсы, и нейронная активность снизилась. Виктория почти не спала. Всегда настороже, она поджидала краткие мгновения дремоты, но даже тогда становилась жертвой жестоких кошмаров. Структура гиппокампа и гормоны играли с ней злую шутку. Виктория начала заикаться: в поисках слов она сбивалась с толку, словно в бессоннице забыла родной язык. Требовалось говорить быстро, выплевывать фразы, будто апельсиновые косточки. Она сосредоточивалась изо всех сил и в конце концов теряла смысл того, что собиралась сказать. Общаться с Розалией, ее первой настоящей подругой, было проще. Сестры по выживанию, обе брюнетки вели одинаковый образ жизни, и даже их месячные синхронизировались