Конвой - Торстен Юнссон

либо одно, либо другое, и он уже выбрал. Он выбрал в тот день, когда пошел к доктору Марселю в Лондоне, нет, еще раньше, когда заболел, потому что знал, что если бы он по-настоящему захотел, этого бы не произошло. Помни, думал он: тебе нужно отвечать за последствия незаметных действий, совершенных тобой давно. Посмотрите-ка на этого юного дурака, подумал он и, повернув в полутьме голову, посмотрел на соседа по каюте, этот тоже интересовался тем, какое впечатление на всех производит. Хотел произвести правильное впечатление — впечатление превосходства и невозмутимости, — а все его презирают. Здесь есть чему поучиться, подумал он и улыбнулся в темноте длинным и светлым мальчишеским волосам на подушке. Когда ты спишь, тебя воспринимают тем, что ты есть, — малозначительным поводом для раздражения. Но воспоминание о том, как по утрам англичанин ухитрялся наполнять всю каюту своим юношеским задором, превращавшим все вплоть до чистки зубов в полезное упражнение, в мобилизацию энергии, телесного здоровья и тщательно пестуемой спортивной формы, благодаря каковой триумфально достигаются впечатляющие результаты на соревнованиях, наполняло Жана Бареля легкой тревогой перед лицом завтрашнего дня. Если бы мне все же удалось проснуться рано утром, я бы оделся и ушел до того, как он успеет начать демонстрировать свои мускулы, но теперь, лежа и раздумывая так долго, я, естественно, просплю, пока стюард не высунется из дверей и не заорет.

Тед Бриджли спал. Перед тем, как заснуть, он думал о том, что сказал старикану-еврею Эзре, дровосеку с Ньюфаундленда, большевику по фамилии Еврин, и о том, что утром примет участие в гимнастике и покажет этой деревенщине О’Коннору, что справляется не хуже любого в форме. Его последние сознательные размышления купались в здоровых текучих солнечных лучах полного самодовольства, и по сравнению с ними сны его бывали освещены заметно темнее: бледным и таинственным светом взятого с собой фонаря, блуждающего по образам двусмысленного содержания: равновесие, путь которого лежит в бездну, орган, манящая ложбинкой втянутость которого обречена на превращение в желанную и все больше выступающую выпуклость, вызывающую чувство вины, идущий слегка в гору велосипедный трек, который тихо, мелкая на большой скорости, катился к нему и несмотря на все его усилия тащил его назад и вниз, и обыкновенные вещи вроде отпаренных брюк и короткого кончика рубашки, когда военное положение привело к нехватке текстильных изделий даже во сне. Так ночь сносила наскоро возведенные днем укрытия, часто она оставляла его совсем без рубашки, так что секрет его юности становился очевидным на Оксфорд-стрит. Если бы Бриджли успел бы как-то акклиматизироваться в Нью-Йорке, то список общественных мест, затронутых этими ночными разоблачениями, пополнился бы Таймс-сквер и самой оживленной частью Уолл-стрит, и к прочим добавилась бы и ситуация в одной конторе над многочисленными лестницами, где внезапно открылось окно и сквозняк неотвратимо повел его к нему и в него, так что он увидел ряды окон, сужавшиеся к основанию здания далеко внизу, и потоки маленьких автомобилей, ехавших навстречу друг другу; но в других существенных пунктах его визит в Америку не изменил бы основную интригу, варьировавшуюся в его снах.

3

Для Льва Григорьевича Еврина это путешествие из Лондона в Москву через два океана и два континента было величайшим в его жизни приключением. Оно тем более становилось примечательнее путешествия из Москвы — совершенного им до того, как орды фашистских варваров напали на Советский Союз, — что оказалось длиннее, и к тому же теперь он лучше понимал высказывания своих попутчиков. К этому добавлялось и еще кое-что: все годы в Лондоне он держался своих коллег по посольству, которое находилось, безусловно, в чужой стране с порочным политическим устройством, но теперь у него была возможность как бы инкогнито побеседовать с приверженцами капиталистического мировоззрения и в некоторой степени ознакомиться с их мышлением. Лев Григорьевич был человеком широких взглядов и хотя и был отлично осведомлен о процессах, приведших капиталистические общества к политическому империализму — или же, в случае с государствами более мелкими, хотя бы к империализму экономическому, — и ему было совершенно ясно, что человек в капиталистическом обществе мог выжить, лишь вернувшись к рвачеству и дав волю хищной натуре, его никогда не оставляли равнодушным улыбающееся лицо и доброе слово. Он встречал-ся с ними в Лондоне, и здесь, на борту «Барамы», они тоже имелись. Он понимал, что мистер Эзра — капиталист активный и выдающийся, и потому расспросить его интересно, но он в своем роде слишком скользкий и говорил шутливо даже о проблемах решающего значения; Еврин понял, что тот выбрал такой способ защиты от вторже-ния и разоблачающих вопросов. Человек из феодальной Польши тоже был интересен, но как-то равнодушен к существенным вещам: наверное, принимал весьма активное участие в борьбе с фашистскими ордами и, возможно, подустал. Очевидно, он никоим образом не запятнал себя работой на предателей-капиталистов, бросивших польский народ на растерзание, однако же было немало и таких поляков, которых предстояло образумить. Еврину стоит еще раз попробовать поговорить с ним и стряхнуть с него равнодушие, это пойдет ему на пользу. На судне попадались и другие дружелюбные, открытые лица, в первую очередь оба офицера-француза, сказавших решительное «нет» фашистскому режиму Петена и боровшихся на стороне народа, а теперь наверняка направлявшихся по новому заданию. С ними Еврин ча-сто обменивался дружеской улыбкой, встретив на палубе, — жаль только, что те не говорили по-английски или по-русски. Специалист по лесоводству с Ньюфаундленда тоже был, судя по всему, человеком славным и из народа, и в его обществе Еврин чувствовал себя как дома, хотя и не мог расшифровать многих его замечаний. Вот с такими людьми он бы с удовольствием побеседовал — и знал, что никому из тех, кто на его довольно скромной должности служил где-то в мире капитализма, не выпадает та возможность отправиться изучать разные народы, какая выпала ему. Путем наблюдения за обстановкой в других посольствах в Лондоне и Москве Еврин обнаружил, что капиталистические страны в целом нуждались в местных сотрудниках для таких второстепенных задач, какие выполнял он; но СССР предоставлял товарищам возможность путешествовать и видеть капиталистический мир. Это лишь один пример того, думал Еврин, что социалистический строй открыт окружающему миру, а капиталистические страны страшатся знакомства с социалистической реальностью. Исход войны откроет им глаза, размышлял Еврин; производственная мощь и непобедимая сплоченность социалистического общества покажут им правду. Это — единственный путь к подлинному миру после бесчеловечной войны фашистских орд с советским обществом.

Еврин немало узнал за эти четыре года; единственное, о чем он сожалел, — о том, что