которой, сам того не зная, играл Боровский. В коллекции портретов сотрудников британской военной разведки, каковая однажды была продемонстрирована миссис Дикон, имелся темный снимок анфас: тяжелое выражение, пробор слева над высоко изогнутым углом гладких черных волос, с широкими скулами и худобой у челюстей, черные сверлящие глаза под густыми изогнутыми бровями и глубокая выемка на подбородке; и миссис Дикон, у которой была необычайно хорошая память на лица — скорее даже память на комбинации черт лица, чем на характер, работавшая почти как хорошая дешифровальная машина, — миссис Дикон ощутила, впервые заметив его в салоне после того, как «Барама» вышла из Кардиффа, что не вполне уверена в том, что он и владелец тех черт, изученных ею в качестве предупредительной меры, — не одно и то же лицо. Ее подозрения укрепила и манера поляка смотреть на людей: одновременно изучающая и отсутствующая, как будто он пытался увидеть их насквозь и классифицировать, не формируя собственного мнения; а миссис Дикон совершенно не стремилась к тому, чтобы ее классифицировали. Она пришла к выводу, что надежнее всего не показываться таким неуютным зрачкам сверх необходимого, а чтобы ее отступление в уединение каюты привлекло внимание на более низком уровне, став всем якобы совершенно понятным, она устроила в столовой довольно эффектную сцену. Пожаловалась на еду на борту и сделала это так, чтобы у слышавших возникло впечатление, что миссис Дикон просто не переносит моря — в чем всегда несложно убедить спутников, которые и сами не уверены в собственной пригодности к мореплаванию и поэтому с удовольствием отмечают, что кто-то на борту подготовлен еще хуже. Таким поведением она одновременно окружила себя изоляционным слоем нытья: зная, что другие пассажиры, знакомые с жизнью в Англии и других — разоренных войной — странах, наверняка считают питание на борту в высшей степени удовлетворительным, практически королевским, нельзя было совершить в глазах эти полуголодных людей большего святотатства, чем проблеять, что еда скверная. Пока этот план работал как по маслу с той лишь оговоркой, что она оказалась вынуждена сама сесть на скромную диету из галет и чая, хотя, собственно говоря, ела бы копченый язык, превосходного отварного лосося под майонезом, ростбиф и ветчину с не меньшим удовольствием, чем все прочие на борту «Барамы». В настоящее время она направлялась в городок к югу от Сан-Франциско, где ей предстояло продолжить свою деятельность, — городок поблизости от негармонично огромного судостроительного завода, возведенного американцами на Западном побережье с присущей им бесцеремонной и неметодичной спешкой, — и часто утешалась мыслями о «Пьере», «Эль Кебабе» и трех-четырех других недурных ресторанчиках в Фишерманс Уорф
[21], хорошо знакомых ей по предыдущему визиту в Сан-Франциско. Ограниченная пространством каюты, предоставленная сво-им размышлениям и к тому же несколько вялая от скудной диеты, она часто дремала днем, и заснуть по вечерам ей бывало трудно. Теперь она все еще не спала, читая детективный роман Дэшила Хэммета, и вымысел казался ей весьма близким к той действительности, которая была ей знакома. Жесткий снаружи, но альтруистичный внутри тип людей, перекочевавший из большой литературы в то сталактическое чтиво, которое предпочитала она, также виделся ей своеобразно привлекательным и совпадал с ее совершенно необоснованным представлением о себе. Ее поразило тонкое знание человеческой натуры, обнаруженное в романе, за который она заплатила так мало; в эту ночь книга долго не давала ей уснуть.
2
На койке у двери, с лицом, залитым молочной белизной бледного света, проникавшего через щель между занавеской и дверным косяком, лежал Жан Барель, размышляя сперва о своем решении, а затем о технике рифмы, рекомендованной Араго-ном в предисловии к «Ножу в сердце». Он поговорил об этом с Артуром[22] в Лондоне, и Артур напишет статью и высмеет эту идею, разоблачит ее во всей ее вульгарности. Он был согласен с Артуром, это была не более чем новая упрощенная версия того, что давным давно много лучше сделали Оден и Спендер[23], и сделали с куда большей страстью. Артур был на этот счет совершенно прав; но переварить его манеру говорить о чем-либо французском бывало непросто. Несложно понять, после того как тот побывал в Ле-Верне[24], но сложно не реагировать: la Patrie, la France, la bouillabaisse, le bidet[25] — он помнил этот тон. И делал вывод: Артуру это не нравилось. В психологической терминологии Артура не водилось слов, у которых не было бы хотя бы минимального дополнительного значения действия; когда он использовал слова, которые в обычном словоупотреблении означали нечто иное, то не понимал их. Но он ловко перемещался в этом урезанном пространстве, он честно нес последствия ситуаций так, как понимал их. Артур не захотел слушать, когда Жан пришел от врача и рассказал, что не уговорил его выдать справку о том, что ему можно заступить на действительную службу; и вопросом, неотступно преследовавшим Жана, оставалось, не был ли Артур в общем-то прав, не трусость ли привела к тому, что он не уговорил доктора. Разумеется, однажды Артур сказал, что нельзя ожидать, что все будут участвовать активно, никто не может требовать, чтобы Кристофер[26] пошел добровольцем, — он сказал это до того, как на повестке дня оказалась ситуация с Жаном. Но тон был далеко не серде-чен, и если сравнить это с глубокой заинтересованностью Артура, с которой тот говорил об этом Хиллари[27] и как он писал про него, как писал в «Горизонте» весной — почему тому непременно надо вновь подняться и летать, — то сказанное им о Кристофере казалось буквально презрительным. По сравнению с самим Артуром Хиллари был совершенно бездарен, но у Артура всегда хватало на того терпения, потому что он заметил, что в Хиллари это есть, есть эта потребность взлететь и разбиться. Я ни в малейшей степени не планирую взлетать и разбиваться, размышлял Жан Барель. Моя проблема не в этом. Проблема моя в том, что я хочу, что все оценили меня и то, как я действую. Возможно, я больше никогда не повстречаюсь с Артуром, только прочту его книги. Он — один из десяти — пятнадцати писателей, по-настоящему проживших современность, и ему не нравится, что я, молодой и талантливый, не следую тем же путем, каким шел он. Но что мне до этого, думал он, я никогда его больше не увижу, и его неодобрение окажется на таком большом расстоянии, что я его не почувствую. Это не волнует меня, думал он; мне стоит научиться не думать о том, какое впечатление я произвожу на всех, всегда. Нужно выбрать