Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

Весна развернулась вовсю, и в городе стало жарко и пыльно, как летом, хотя шла лишь вторая декада мая. В моей бригаде ушел в отпуск помощник ремонтировщика: он уехал в деревню, чтобы вскопать старушке-матери огород, и я стал работать за него, и бригадир как-то заметил, что я вполне справляюсь с делом и пора уж выводить меня из учеников в люди. Однажды он принес мне крепко зачитанную книжку о ремонте и наладке прядильного оборудования, а во время работы стал меня подзывать и кое-что объяснять, показывать.

Я весь сосредоточился на этом и книжку бригадира долбил и долбил вечерами, хоть скулы у меня сводило от зевоты. А Димку и других мальчишек неожиданно вывели из бригад и сколотили из них «бригаду ух» в подмогу монтажникам, которые в ленточно-ровничном цехе устанавливали новые машины. Мальчишки работали теперь во дворе, возле котельной: они там отпаривали и очищали от солидола детали новых машин, и выходной им перенесли на воскресенье, потому что в этот день монтажники отдыхали. Бригадир мне сказал:

— И тебя хотели туда же, а я отстоял. Говорю: «А мне с кем работать?»

В общем, с Димкой мы стали видеться редко и мельком, и каждый раз я с осторожностью и настойчивостью завистника выспрашивал его про Марину: мол, как она там, что пишет? Димка отвечал: все нормально, отпуск проводит дома, потому что с мальцом если поедешь куда, тоне отдохнешь, ждет сентября… Однажды я зашел к нему перед танцами и заметил, что фотографию Марины он с комода убрал и повесил на стену. А мне хотелось посмотреть, что она ему написала на обороте. Если бы фотография была на прежнем месте, я улучил бы момент. Снимать фотографию со стены было неловко, и я просто еще раз внимательно вгляделся в лицо девушки. На нем не было еще и следа обмана, разочарования, бездумного и неудачного замужества, а тем более материнства. Оно было юным, чистым и мягко светилось добротой, верой в жизнь и какой-то особенной, ясной душевностью. Конечно, эта фотография сделана еще до встречи Марины с Димкой. Интересно, какая она теперь? Наверно, все еще красивая, но вот такая ли светлая?..

Да, я все больше и пристрастней думал о ней, чуть сна не лишился. Мне вдруг пришло в голову тайком от Димки взять и съездить к ней. Отпроситься на два дня, придумав какую-нибудь вескую причину, и поехать: день туда, день обратно, поехать не для того, чтобы увидеть ее, хотя и для этого тоже. Нет, главное, чтобы она увидела меня, увидела и просто сопоставила с Димкой, просто поняла, что он еще мальчишка и слабак, а ей после всего пережитого, фактически матери-одиночке, необходим такой, как я, — надежный, крепкий, готовый и способный поддержать ее…

У меня голова шла кругом и сердце переполнялось отчаянной решимостью. И тут все открылось…

Было начало июня. Я пришел к Димке, чтобы осторожно выведать название улицы и номер дома Марины, и застал его, тетю Катю и еще какую-то рыжую девицу «в аврале». Они снимали со стен зеркало, фотографии в деревянных старых рамах, убирали мелкие вещи с комода.

— Что тут у вас? — спросил я. — Неужто переезжаете?

— Ремонт, косметический, — ответил Димка. — Стены, потолки будут штукатурить и белить, а потом еще накат сделают.

— Накат?

— Ну да. Цветочки по стенам напечатают. Вон у них уже сделали. — Димка кивнул на рыжую девицу, наверно, ту самую Тоньку, которая объявила Марине, что он ее жених. — Отлично смотрится.

Я стал помогать им: при Тоньке неудобно было заводить разговор. Тетя Катя и девушка переносили комнатные цветы с подоконника в коридор. Я помог снять гардину, занавески, и яркое утреннее солнце наполнило всю комнату, высветив каждый уголок ее, каждую трещинку и выбоинку от гвоздя на стенах.

Все, что красовалось на комоде, в том числе и приемник с проигрывателем, мы перенесли на круглый стол. Тетя Катя, женщина слабосильная, стала было выдергивать ящики комода.

— А его куда? — уточнил я.

— Да передвинуть на середину, вот сюда, к столу. Клеенкой накроем, и пускай стоит.

— Ну, тогда так передвинем, — сказал я, — зачем лишняя работа — вытаскивать и опять вставлять?

Я взялся за углы комода, поднатужился и поотодвинул его от стены. Димка взялся за комод с другого торца, а я стал протискиваться в промежуток между комодом и стеной, чтобы толкать его оттуда. И тут что-то зацепилось за мою рубашку, наверно, гвоздик, торчавший из стены. Я подался слегка в сторону, и это что-то, задребезжав и звякнув стеклом, упало мне под ноги. Я глянул вниз — самодельная рамка с фотографией Марины. Я еще поотодвинул комод, развернулся в пространстве между комодом и стеной и, наклоняясь, чтобы поднять рамку, увидел, что картонка, прикрывавшая фотографию с тыльной стороны, выпала. А еще я увидел оборот фотографии. Там не было никакой дарственной надписи, там темнел печатный шрифт, а с правой стороны — кусочек какого-то другого изображения, полоска сантиметров в пять шириной, на которой можно было разглядеть чью-то ногу в широкой брючине и массивном полуботинке.

Теперь-то мне кажется, что я тогда мгновенно все понял, но это не так. В первую минуту я просто недоумевал, подумал даже, что фотография с оборота прикрыта еще газетной или журнальной вырезкой. Тем временем моя рука просунулась под рамку, приподняла ее, и «фотография», странно тонкая, будто книжный или журнальный листок, скользнув по стеклу, полувыехала из рамки. В рамке и была одна лишь эта вырезка, и, перевернув ее, я прочитал на белой полоске под изображением, прежде скрытой краем рамки, — «Портрет в светлых тонах».

«Портрет в светлых тонах, — подумал я. — Вот оно что. — И опять подумал: — Портрет в светлых тонах. А как же…»

Я мельком взглянул на Димку. Белый как мел, а уши рубиново просвечивают на солнце, и на белом, меловом лице по-вечернему жутко темнеют его глаза. Честное слово, мне стало боязно за Димку, и я так, с полувыехавшим листочком, положил рамку на комод.

— Ну, — сказал я, — взялись вместе: раз, два, три…

После этого дня мы и встречались, и разговаривали, ведь работали в одном отделе, никуда тут не денешься, но