Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

Зеленоглазка снова хихикает и целует его. Это был не быстрый чмок, а настоящий поцелуй с языком. Было странно сидеть рядом и смотреть, как они обслюнявливают друг дружку. Она глаз не закрывала, и, конечно, я на нее смотрел, и она заметила, что я смотрю, – и мне подмигнула. Когда они закончили целоваться, Волосатик сказал, что он из Калифорнии и, когда приехал в Нью-Йорк, не знал, что на Лонг-Айленде можно заниматься серфингом. Он думал, что Нью-Йорк – это просто Большое Яблоко. Он так его и называет, город, – Большое Яблоко. Я про себя думаю: папа этого чудилу на дух бы не вынес. «Чудилами» папа называет парней с дурацким выговором, не из Нью-Йорка, которые говорят всякую слащавую чепуху вроде «Большого Яблока». В общем, Волосатик теперь обожает Нью-Йорк и никогда не вернется в Калифорнию, потому что у него есть его зеленоглазая девушка и он нашел тут неожиданно клевые волны. Зеленоглазке это ужасно нравится, и они снова начинают целоваться, но теперь уже не так слюняво, а более романтично, и глаза у нее закрыты, а я думаю только о том, что хочу вылезти из их машины и пройти остаток пути пешком, потому что, похоже, целоваться они не перестанут никогда, я из-за них опоздаю к ужину, и мне влетит. В конце концов я выпрыгиваю из машины и иду, а они даже не замечают. Уже когда я дохожу до ворот кемпинга, они проезжают мимо и сигналят. Зеленоглазка посылает мне воздушный поцелуй, а Волосатик кричит:

– Запомни: «Вот Нью-Йорк»!

На следующий день намереваемся отправиться на полдня удить камбалу, прогулочным катером, который отходит от пристани рядом с «Причалом Госмена»[22], но, как раз когда собираемся в море, начинается дождь. Капитан объявляет, что придется переждать в гавани, пока не пройдет гроза, потому что есть риск молнии. Томми с отцом начинают ссориться: Томми рвется домой и говорит, что вообще не хотел ехать в Монток и чего вообще он должен заниматься всякой херней, которая ему не сдалась, если он уже почти настолько взрослый, что можно и в армию. Отец отвечает, пока ты живешь под моей крышей, будешь делать, как я скажу. Не понимаю, зачем папа вообще заставил Томми ехать с нами в эти выходные, если тот не хотел. Все знают, что подростки – угрюмые занозы в заднице, и, если принуждать их делать то, чего они не хотят, они будут только ныть, беситься, дуться и портить вам жизнь, чем Томми и занимается с тех пор, как мы сюда приехали. Мы втроем сидим молча. Проклятие ирландского воспитания. Наконец я встаю и выхожу наружу смотреть на темные грозовые тучи, которые надвигаются с океана.

Снаружи вдоль рубки тянется скамейка от носа до кормы, и по левому, и по правому борту, что, если вы не в курсе, по-морскому значит от самого переда до самого зада корабля по обе стороны. Папа меня научил, когда я был маленький, и каждый раз на рыбалке устраивает мне экзамен, чтоб проверить, помню я или нет. Еще он обожает рассказывать, откуда взялось слово posh, хотя я сроду не слышал, чтобы кто-нибудь его употреблял, но, если интересно, это значит port out, по первым буквам – «p-о», то есть «левым бортом – туда» и starboard home, по первым буквам – «s-h», то есть «правым бортом – домой»[23]. Дошло? P-o-s-h[24]. Так катались богатые англичане в Америку и обратно. Если по дороге в Америку билет брать на левом борту, а по дороге назад в Англию на правом, тебе достаются самые красивые виды неба. После этого разъяснения папа обычно принимается рассказывать, как наша семья перемещалась из Ирландии и про то, что его прадеду по отцовской линии выбирать, на какой стороне корабля будет его каюта, не приходилось, поскольку они были голь перекатная и погибали из-за картофельного голода и их вместе с сотнями других бедных ирландских крестьян набили в трюмы «кораблей-гробов»[25] на двухмесячное плавание, где они вообще не видели никакого неба, ни красивого, ни какого другого.

Он обожает говорить о своей давней ирландской родне, и почему-то именно на рыбалке ему особенно хочется их вспоминать. Любимец у него его дед, которого все звали Большим.

– Это Большой привил мне любовь к морю. Научил рыбачить, моллюска собирать, краба. Он и плавать меня научил, – говорит папа. – Эх, жаль, что вам не познакомиться. Громадней человека в жизни не увидишь, плечи шириной с дверной проем, небось из-за плаванья, потому как приходил он на пляж, забирался в воду, пер поперек волн и дальше. Если б не белая матросская его шапочка, можно было б решить, что он утонул. А так, если присмотреться, на горизонте за мили было видно маленькую белую точку. Это и был Большой.

В общем, семья мы пляжная и рыбацкая благодаря Большому. У нас есть маленькая моторная лодка под названием «Море, не волнуйся». Кстати, это Томми придумал название, еще когда участвовал во всяком семейном – типа голосования, как назвать лодку. Лодочка пятнадцатифутовая, с мотором «Эвинруд» на пятьдесят пять лошадиных сил, и мы ходим на ней в пролив Рейнолдза ловить камбалу. Старик-то наш, конечно, камбалу удить обожает.

– Нашел хороший плав, заглушил мотор, закинул леску, достал дно, вскрыл пиво и жди.

Пока мы дрейфуем и ждем, папа потягивает пиво, а мы с Томми жуем бутерброды с арахисовой пастой и джемом; отец, само собой, рассказывает про Большого. Про то, каким бедным тот был, пока рос в Адской кухне, как его родители не умели ни читать, ни писать, а он все равно создал собственную транспортную фирму, и как оба его сына стали для него сплошным разочарованием, потому что превратились в алкашей и недоделанных гангстеров. Это так расстроило Большого, что он продал свое транспортное дело, лишь бы не оставлять его сыновьям, один из которых был отцом моего отца, и папа ненавидел его всю жизнь, и до чего же это паршиво – расти, ненавидя собственного отца, но еще того хуже, что мы с Томми не застали Большого, потому что он бы вас, ребятки, полюбил за то, что вы любите рыбалку, в точности как и он, но считайте, что вам повезло, и вы не застали своего деда, потому что он был никчемный паскуда и получил по заслугам.

Те дни на «Море, не волнуйся» – мои лучшие воспоминания о Томми,