Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

поскольку рыбалку он и правда любит, а потому на лодке ему было уж так хорошо, он и не вспоминал, как шпынять меня или огрызаться на папу. Байки про давних ирландцев ему тоже нравятся, но больше всего – про нашего деда, пьяного недогангстера-паскуды, которого отец терпеть не мог. До сухого закона, когда алкоголь еще был в законе, Большой возил уксус фирмы «Флейшманн»[26], но во времена запрещенного алкоголя подрабатывал, развозя выпивку для одного гангстера по имени Оуни Мэдден. Он был вроде как известным бандитом в те давние времена, но не настолько, чтобы про него сняли кино[27]. Короче, после отмены запрета прадед вернулся к обычной работе, а вот его сыновья, отец моего отца и отцов дядя, продолжили работать на банду Мэддена, «головорезами и подонками». Но ненавидел наш папа своего отца не за это.

– Все из-за того, что он был алкашом и каждый раз, нажравшись, нас с матерью бил. А нажирался он каждый день, – рассказывал он нам. – Я лежал в постели и слышал, как этот гаденыш ночью громыхает вверх по лестнице у нас в доме, и молился Иисусу со всей возможной скоростью, чтобы старик споткнулся и свернул себе шею. Но куда там. Потом я слышал, как он ковыряется ключами в двери, хотя мы всегда оставляли ее незапертой, потому что если вылезешь из постели и откроешь, тебя точно отлупят, и тогда я молился Пресвятой Богородице, чтобы он просто рухнул на диван и вырубился. Но и этого почти никогда не случалось. Он как давай бить и крушить все подряд: сначала, допустим, стакан, потом лампу, а потом мамину голову. Я бежал в спальню спасать ее и получал такой тумак в челюсть, от которого меня в стену швыряло.

У папы до сих пор кривые, сколотые зубы – прямой результат «ласкового касанья вашего дедушки».

Когда отец учился в старших классах, его отец был «наконец избавлен от страданий»: его застрелили возле таверны «Веха» на Одиннадцатой авеню. Мне это известно потому, что каждый год шестого июня мы идем в этот бар праздновать, что вроде нездоровая затея, но у папы иногда очень нездоровое чувство юмора. Бармена, который работал в ту ночь, зовут О’Д. Это сокращение от фамилии типа О’Дуайер, или О’Доннелл, или О’Донохью, и он до сих пор работает в «Вехе», пусть уже почти и не ходит от старости, «да меня только в сосновом ящике из-за стойки и вынесут, вот как есть».

У О’Д такой вот по-настоящему хриплый голос, будто он съел пивную бутылку и она ему раскурочила связки. Я однажды сказал это папе, а он рассмеялся и говорит в ответ, что не удивился бы, если бы О’Д и правда мог сожрать бутылку. Съевши свои «веховские» бургеры, мы провозглашаем тост за смерть моего деда и за День «Д»[28], который тоже приходится на шестое июня, а затем садимся у стойки, папа берет стакан ирландского виски, а О’Д рассказывает, как застрелили наповал моего деда. Начинает с того, что сам тоже его ненавидел. Они с папой перешучиваются насчет того, что его ненавидели все, потому что он был типичный подонок и паскуда, а таких никто не любит, и что он получил по заслугам, вот как есть.

– Пьяница, конченный игрок и человек, который бил жену, да еще и денег всем должен. В общем, можно себе представить, за что его обожали на всей авеню из конца в конец, – шутит отец.

В ночь на 6 июня 1955 года за деньгами пришел один шейлок, которому он был должен. Кстати, «шейлок» – это тип, который дает деньги в долг, когда банки отказывают, но, в отличие от банка, если ты не можешь расплатиться, тебе ломают ноги или пристреливают. Что, собственно, и случилось с моим дедом.

– Я стоял прямо здесь, за стойкой, а дед ваш и тот конкретный шейлок, имя которого я называть не буду, ругались вот тут, на том самом месте, где вы, ребята, сейчас сидите, – говорит О’Д. – Я знал, что дед ваш уже несколько месяцев водит этого ростовщика-акулу за нос, потому и понимал: разговор может повернуться исключительно мерзко. Поэтому я отправил их на улицу, чтоб договорили там. И вот тогда оно и случилось. Прямо на том тротуаре, за окном. Я и сейчас вижу это так, будто было вчера.

Описав, как у него на глазах пять пуль разорвали деду грудь и как кровь забрызгала окно бара, О’Д добавляет, что быстро выставил всех из заведения, запер дверь и вырубил свет.

– Не хотелось мне, чтобы свиньи решили, будто я что-то видел. И не нужны мне были их вопросы, потому что сами знаете, со свиньями у нас тут не разговаривают.

Он говорит это, хотя прекрасно знает, что мой отец легаш, и обращается прямо к нему. Но, наверное, все меняется, когда полицейский сидит перед тобой со своими сыновьями и поднимает тост за смерть собственного отца, которого продрало насквозь пятью пулями.

Как-то раз я спросил у папы, не стал ли он легавым, чтобы найти убийцу своего отца.

– Черта с два, – сказал он. – Твоя мама была беременна, а мне нужна была постоянная работа со всякими льготами.

Мы выходим на улицу и встаем над тем местом, где дед упал и кончился. Я всегда опускаюсь на колени и пытаюсь разглядеть, не осталось ли в трещинах тротуара запекшейся крови.

– Его кровь, может, и смыло, а вот память о нем, к сожалению, нет, – говорит отец, когда я ничего не нахожу.

– По-моему, это вроде даже клево, что дед был каким-то там крутым гангстером и его застрелили прямо вот тут. Подумать только. Он стоял прямо тут, на этом самом месте, – говорит Томми.

– Не было в нем ничего ни клевого, ни крутого. Он был просто тупым злым алкашом. Запомни это, – говорит отец.

К слову об алкашах – на следующий день после того, как мы вернулись из Монтока домой, мама с Томми крепко поссорились, потому что он заявился домой бухой в дым. Мама никогда не матерится, если не считать тех двух раз, когда мой брат приходил домой пьяным и она его на том ловила. Пьяным он приходил много раз, но ловила она его всего трижды. Материнское сердце вдребезги, что называется. Вы бы ее слышали. Она взбесилась и расстроилась одновременно. Я уже решил, что никогда не буду пить, потому что ни за что не хочу видеть маму разъяренной настолько, что она