Фумана - Паоло Малагути
– Чего там не помнить. Во время наводнения на Адидже, в конце сентября восемьдесят второго.
Лена задумалась на мгновение, помедлила, потом уточнила:
– Она родилась в сорочке, верно?
Петролио кивнул, округлив глаза. Такого он не ожидал, ведь правда была известна только ему. Повитуха, которая принимала роды у его дочери и видела, как именно девочка появилась на свет, вскоре умерла. А тот негодяй, отец девочки, ушел, даже не дослушав. Поэтому старуха сама нашла Петролио – уже после того, как пристроила Фуману к кормилице, – и все ему рассказала.
Спасаясь от наводнения, повитуха спешила залезть на крышу с младенцем на шее и не смогла сохранить никаких доказательств. Но в тот день поднесла костлявые указательные пальцы к губам, сложила их крестом и поцеловала, поклявшись ранами Христовыми, что говорит правду: Фумана родилась в сорочке.
Старик никогда не рассказывал об этом внучке. Отчасти виной тому было его нежелание ворошить прошлое, вспоминать смертные муки дочери. Отчасти – сложность, с какой давались ему слова. И к тому же со временем истина и без того откроется, а он не был уверен, что если выложить все Фумане начистоту, ей от этого станет легче.
Лена слушала молча, порой кивая, словно бы уже знала некоторые подробности.
– Ладно, – заключила она. – Теперь молчать нельзя. Завтра же расскажи все бедняжке.
Она пожала старику руку и пошла к себе, на ходу крикнув напоследок:
– Когда будет не нужна, присылай Фуману ко мне. Ей это будет на пользу.
Ее собственная мать умерла, когда Лене не было и двадцати, но успела передать дочери свое умение. Роза, у которой было двенадцать детей, открылась лишь ей одной.
– Это не потому, что я тебя люблю больше других, – смеялась, бывало, мать, раскатывая длинной скалкой тесто на залитой солнцем кухне. – Просто я в тебе увидела способности. А в остальных – нет.
Когда мать слегла и все приходили прощаться, Лена, в ту пору еще незамужняя, все время оставалась у ее постели. Она видела вереницу близких родственников, потом дальних, а потом еще более длинную вереницу тех, кому Роза когда-то сделала добро.
Оставшись наконец-то вдвоем, Лена решилась. Не могла же она дать матери умереть, так и не задав этого вопроса:
– Но как мне узнать того самого?
Роза улыбнулась и вздохнула.
– Придет время – поймешь, моя милая. Не бойся.
Она закрыла глаза, нащупала руку дочери и прошептала:
– Я навсегда с тобой.
И испустила дух.
Лена вышла замуж два года спустя. Детей этот брак не принес. Муж умер от лихорадки, когда ей еще не было сорока.
Родственники говорили: она молода, опять заведет семью. Но Лена только смеялась. Один раз обжечься – куда ни шло, можно списать на ошибку молодости, а взять в дом еще одного мужа, чтоб терпеть – вот это уж точно была бы глупость.
Она жила, как и прежде, занимаясь тем, чему ее научила мать. Осталась одна печаль: Лена всегда верила, что и у нее однажды родится дочка, в которой она разглядит способности. Однако получилось иначе.
А потом она вошла в лачугу Петролио и увидела Фуману.
Лена шагала домой, пока разгорался рассвет, заливая огнем мокрые от росы крыши, и украдкой вытирала глаза. Она и не помнила, когда плакала в последний раз. Но ей давно уже не жилось так легко.
7. Вопрос одежды
Сентябрь 1894 годаСледующие дни принесли в жизнь Фуманы новые перемены. От одной из них она охотно отказалась бы: однажды вечером после ужина дед, кое-как скрывая смущение: то кашлянет, то промычит что-то невнятное – протянул ей бумажный сверток, перевязанный бечевкой.
Фумана за всю жизнь получила в подарок только острогу и не знала, как себя вести в подобных случаях, тем более что Петролио стоял будто вкопанный и молчал, ничем ей не помогая.
Она просто взяла сверток и тут же, не сходя с места, развернула его. Там лежала рубаха из белого хлопка – тоньше тех пеньковых, которые она годами носила, перешивая их и заштопывая. На воротнике красовались два маленьких вышитых розовых цветка. А под рубахой обнаружилась юбка – темно-синяя, длинная, в складку; сразу видно, не из дешевых.
Фумана видела в жизни много юбок и знала: другие женщины носят их с малых лет и до старости. Но при той жизни, которую она обычно вела, ей как-то не приходило в голову, что и самой придется ходить в таком же. Не нужно семи пядей во лбу, чтобы понять: с таким хвостом позади куда сложнее удерживать равновесие в сандоло.
Петролио, видно, все прочел на ее лице, потому что покраснел так, будто проглотил раскаленный уголь, и смятенно промямлил:
– Эх, теперь, когда…
Слова застряли у него в горле. По сути, он ничего не сказал, но высказал все.
Фумана не захотела перечить деду, поблагодарила его и убрала юбку в сундук у кровати. Петролио, со своей стороны, рад был не возвращаться к этому разговору. И когда потом внучка продолжала по-прежнему ходить по дому и на рыбалку в неизменных штанах из фустаньо, он ничего не возразил.
Наутро после вручения юбки Петролио, продумав всю ночь, произнес перед внучкой самую длинную и трудную речь в своей жизни.
Причем, по сути, не так уж и плохо справился: всего четырежды запнулся да пару раз выбранился. Еще несколько часов назад ему казалось, что он ясно все представляет, а теперь каждое слово давалось ему с ужасным трудом – как будто зуб выдирал.
В конце концов Петролио перевел дух, раскурил трубку, и внучка наконец услышала подноготную о своей сорочке: что это такое и что означает, а также все остальное.
О матери Фумана знала только одно: та скончалась. Дед иногда водил девочку на могилу под деревянным крестом. Как именно все случилось и какой была женщина, которая произвела ее на свет, – этого Фумана не знала. Ей всегда было стыдно расспрашивать. А уж про сбежавшего отца и подавно. Они с дедом просто никогда об этом не заговаривали. И вот пожалуйста, на тебе: оказывается, мать умерла сразу после родов, а Фумана появилась на свет в сорочке, и хотя счастливая одежда, единственный материнский подарок, пропала во время наводнения, все равно это великая благодать.
Сначала Фуману охватила какая-то глухая, давняя злость, подспудно закипавшая все эти годы внутри, о которой девушка даже не подозревала. Казалось, будто Петролио украл у нее что-то важное, столько лет помалкивая о том, что касается ее напрямую. Но потом Фумана внезапно расплакалась и, будь ее воля, бросилась бы деду на шею. Однако старик – у него тоже ком застрял в горле – отвернулся, буркнув: дескать, слезы годятся разве только в море. А потом, чтобы переменить разговор, пока не сорвался голос, пробормотал, что сегодня утром как-нибудь сам управится с делами.
– Ступай-ка к