Фумана - Паоло Малагути

Даже туман, всегда приходивший на помощь, как верный товарищ, больше не приносил с собой ответов.

Иногда – Фумана уже и не помнила, когда и от кого научилась этому, – она заходила в серую пелену, добиралась до опушки леса Пападополи, садилась и долго ждала, прислушиваясь. Однако не слышала того, на что надеялась. Притом каждый шорох заставлял ее оборачиваться – не из страха, а так, на всякий случай, вдруг из тумана покажется лицо того парня, который засел у нее в голове, как заноза в пальце.

– По-моему, у тебя какая-то хворь, – заявил однажды Петролио за ужином.

Он взял миску с теплым молоком, налил туда на два пальца граппы и щедро всыпал горсть сухих трав. Каждую весну дед ходил по лугам, собирал ромашку, шалфей, дикий чеснок, ивовую кору, подорожник и невесть что еще и всем этим впоследствии лечился от каждой хвори – как телесной, так и душевной.

Фумана не решилась сказать ему, что дело вовсе не в пищеварении. Огорчать деда не хотелось, да и потом, может быть, он отчасти прав. С некоторых пор она и вправду чувствовала себя не так, как всегда: грудь, которая как раз начала расти, отчего-то ныла; под мышками часто кололо, точно при весенней лихорадке; в костях поселилась ломота, а внизу живота то и дело все сжималось и тянуло, будто невидимая рука стискивала внутренности.

Фумана не привыкла болеть, а уж ныть из-за этого и подавно, поэтому жила себе как ни в чем не бывало. И вот когда дед дал ей молоко с граппой и травами, она выпила все не споря, после чего послушно легла – ведь подобное пьют, чтобы пропотеть под одеялом.

Девочка слышала, как дед вышел на рыбалку один. И огорчилась: впервые с тех пор, как они стали вместе ходить в долину, она не села в сандоло. Впрочем, оставаться одной ей было не в тягость, а в последнее время даже начало нравиться. Если и заболела, пусть так: можно отлежаться и вновь стать самой собой.

Она проснулась внезапно. Который час? Совершенно не разобрать. Петролио еще не вернулся, и дом наполняла ночная тишь. Фумана повернула голову к окну, уже понимая, что все равно там ничего не увидит – новолуние. Рубаха промокла насквозь: пропотеть получилось на славу, но ткань теперь неприятно липла к телу. Девочка села, чтобы снять рубаху, и вдруг почувствовала странное.

Сначала она больше удивилась, чем испугалась. Вроде бы за дом, в нужник, не тянуло. Однако под ней было мокро. Встала, закутавшись в одеяло, отыскала на ощупь лампу, повозилась с фитилем, пока он не загорелся. И увидела на рубахе красноватые пятна. Вернулась к постели – простыни тоже замараны.

Тут ее охватил глухой ужас. Что еще за напасть? Деда не было. И даже когда он вернется – а от этой мысли становилось еще страшнее, – она не представляла себе, что ему сказать. К страху примешивался какой-то темный, глубокий стыд. Фумана попыталась припомнить, слышала ли когда-нибудь о подобном.

В памяти всплыла фраза, оброненная каким-то деревенским рыбаком много лет назад. Судача с Петролио про общих знакомых, тот рассказывал, как один из них помер от пьянства. «Даже кровью ходил под себя», – заключил тогда рыбак, качая головой.

Эта фраза пульсировала у нее в висках. Фуману трясло, она судорожно дышала, но воздух не наполнял легкие – так бывает во сне, когда видишь себя под водой, а вынырнуть не получается.

В этот момент вошел Петролио с корзиной рыбы и большой острогой на плече. Фумана упала на колени у своей постели и повернулась к деду – лицо бледное, перекошенное, рот открыт, а сказать ничего не может.

Старик опустил корзину. Блестящий угорь соскользнул на пол и недвижно застыл. Петролио хотел подойти, успокоить внучку, заговорить с ней. Потом увидел пятна. Тут и он перестал что-либо понимать – но по другой причине, чем внучка.

Дед бросился к двери, а прежде чем исчезнуть в темноте, обернулся к Фумане и прошептал:

– Не бойся.

И даже улыбнулся. Фумана никогда не видела у деда такого лица. Не будь она почти совершенно уверена, что умирает, – могла бы очень удивиться.

Лена, знахарка, запомнила эту ночь навсегда. Она сладко спала и смотрела хороший сон (там были ее покойная мать и тарелка со свежими смоквами), как вдруг кто-то бешено заколотил кулаками в дверь, будто хотел ее высадить.

Лена не слишком удивилась: бывает, корове придет пора ночью разродиться, а теленок лежит неправильно, или в деревне кому-нибудь из больных срочно требуется ее уменье.

– Иду, иду, чтоб тебя! – пробормотала она, слезая с кровати и, тяжко кряхтя, доплелась до двери.

Увидев на пороге Петролио, знахарка все-таки удивилась – ей никогда не приходилось иметь дело с этим стариком, который слыл настоящим отшельником и, кроме керосина, подарившего ему прозвище, ни у кого ничего не просил. Однако даже не это врезалось ей в память в ту ночь.

Петролио не сказал ни слова, схватил разбуженную женщину за руку и почти силком доволок до своей лачуги на самой окраине. По дороге Лена пыталась вытянуть из него хоть какие-нибудь подробности, но старик не отвечал, только подталкивал ее вперед или грубо дергал за руку, когда она спотыкалась в ночной темноте.

Наконец они замерли у лачуги. Старик перевел дух, посмотрел Лене прямо в глаза и, указав подбородком на дверь, прошипел:

– Фумана.

Потом уселся в дальнем конце двора, раскурил трубку, сложил руки на коленях: его дело сделано.

Лена открыла дверь и увидела девочку – та дрожала, все еще стоя на коленях на полу, укрывшись одеялом. Разглядев пятна крови, Лена присела на край постели и, почти не произнося ни слова, но взяв Фуману за руки и ласково их поглаживая, мало-помалу успокоила ту, что была уже не ребенком.

Неожиданно Фумана, до того не вскидывавшая глаз – наверное, от стыда, – подняла голову и со слабой улыбкой посмотрела на Лену. И тут знахарка все поняла. Эта ночь навсегда врезалась ей в память.

Когда Фуману удалось уложить обратно в постель, уже светало. Близилась сентябрьская заря с тонкой дымкой, предвестницей настоящих туманов, и небо было лиловым, холодным, совсем не летним. Лена вышла и полной грудью вдохнула влажный воздух, пахнущий виноградом. Петролио, дымивший своей трубкой без передышки, не сдвинулся с места. Лена подошла к нему и сказала, что все в порядке: теперь Фумана знает.

Старик молча кивнул, достал маленький кошель из черной кожи и вынул монету.

– Оставь, старый дурень, – отмахнулась женщина. – А вот скажи-ка лучше: ты помнишь, когда родилась Фумана?

Петролио ответил косым подозрительным взглядом, убрал