Ру-бандит - Андре Шамсон
Поставив корзину в траву, Делез преклонил колени под деревом, Ру последовал его примеру, Делез произнес молитву. Потом начал молиться Бандит, да так, что каждое слово казалось Делезу благословенным…
Помолившись, они встали среди сумеречной мглы, почти окутавшей гору. Делез много раз говорил нам: в это мгновение он понял, что Ру тверд в своей вере и преисполнен убеждения в правильности избранного пути; понял, что путь этот избран осознанно и окончательно, а не от животного страха…
А сумерки сгущались, идти до хутора Делезу было добрых два часа, причем самым коротким путем, который в потемках был небезопасен. И прежде, чем распрощаться, Делез решил объяснить, что сам поступок Ру он не осуждает, но считает бессмысленным:
— Надо было всем людям Земли, когда им велели воевать, подняться на горы в своих странах, тогда, может быть, Господь Бог пришел бы и воссел среди них… А здесь ты один-одинешенек…
Вслед Делезу, во тьму, Ру выкрикнул стих из псалма:
— «Будет обилие хлеба на земле, наверху гор; плоды его будут волноваться, как лес на Ливане, и в городах размножатся люди, как трава на земле».
На этом Делез ушел, и тут же, словно по чьей-то воле, в эту минуту поднялся ветер — первый зимний ветер, принесший ненастье в наши края.
Всю зиму мы ничего не слышали о Ру: из-за плохой погоды в горах никто не был, и мы сами в Совеплан не ходили, оставались в долине.
Впрочем, вряд ли Ру жил у матери: раза четыре или пять туда спозаранку заявлялись жандармы, но никого не нашли. Значит, как и в прошлом году Ру зимовал в горах, среди снегов.
Поговаривали, будто он укрылся на самой вершине Люзетт, в пещере над поселением Бори. Это легко могло статься, но в бурю ему все равно приходилось тяжко, а, добывая пропитание, он рисковал замерзнуть в снегах… Говорили, однако, что у входа в пещеру он из камней сложил насухо стену, устроив себе что-то вроде убежища…
— И не врали, — подтверждает Панар, — когда Ру не прятался в горах, я своими глазами видел это укрытие или, если угодно, убежище. Его словно только построили, и казалось, там еще кто-то живет.
Мы шли мимо, ничего не замечая, но пастух из Рандона, который был с нами, сделав знак рукой, объявил: «Вон там второй дом Ру». И, видя наше недоверие, добавил: «Я знаю, что говорю, откуда — объяснять не буду. Идите и посмотрите сами».
И мы взобрались на вершину Люзетт — на луговину, которая отделяет хребет от утесов, нависших над Бори. С краю бьет родник, в скалистом откосе — две-три пещеры. У входа в самую большую Ру построил стену. Около нее он поставил лавку — отсюда открывается вся долина… Как на ладони видны все изгибы дороги и извивы тропинок, и путника можно высмотреть загодя — за пару часов до прибытия, если не мешает туман или ночная мгла.
Вроде бы Ру написал что-то на плитняковой стенной кладке. Наши товарищи вычитывали там всякие истории, какие-то слова…
— И что за слова?
— Сказать не могу: я невеликий чтец, да надписи на камнях читать не стану, тем более что разобраться в них особенно сложно… Не иначе как Слово Господне, стих из Библии или молитвы…
Итак, полпещеры закрывала эта стена. По левую руку, с открытой стороны, была расставлена утварь, которую смастерил Ру, своего рода гранитные ступы, с блестящими прожилками, какие еще попадаются на хуторах; верно, в них он толок ржаные колосья, добытые в дальних горных полях: думаю, в самые голодные дни он выпекал хлеб — рядом было углубление в стене, напоминавшее печь со сводом из плитняка…
По другую руку, между кладкой и скалой лежала подстилка из веток и еловой хвои, а на ней — несколько пучков травы и мха вместо подушки. И лучше невозможно обустроиться в одиночку, без инструмента, когда вокруг лишь горы, лес, камни и ветки…
— Но что такое сложенная насухо стена, — подхватывает Финиельс, — еловая хвоя и пещерный свод у нас в краю, где дом зимой не спасает от холода, если стены в нем толщиной меньше полутора метров и нет двойной плотно подогнанной двери?.. Согревался он разве что снегом или землей — они таят в себе какое-то природное тепло, и никогда не обожгут холодом, как вода или камень… Вы только представьте, какие лишения испытывал этот парень — один среди снегов, все время отдаваясь молитве.
Та зима оказалась не ласковее предыдущей; снег в горах выпал позже, зато лежал дольше, а метели, наверно, были свирепее прошлогодних. О Ру мы ничего не знали и, видя, какое ненастье бушует среди горных хребтов, опять стали думать, что он умер.
Поговаривали: «Не иначе, как звери съели, снег стает, и найдутся лишь кости!»
«Звери съели» — я улыбаюсь. Я же знаю: у Финиельса и всех местных крестьян, эти слова вызывают мысль о таинственном мире. Опять эта их склонность к сочинению небылиц и преданий о чудищах и миротворении, слепое стремление возвысить все силы природы.
Горцы искренне верят, что есть животное царство — опасное, населенное жуткими, гнусными тварями… Но уличить в незнании их нельзя: напротив, они изучили здешних зверей досконально и даже собрали о каждом точные сведения, по натуре своей оказавшись естествоиспытателями.
Однако, это почти научное знание соседствует с невероятным вымыслом: зверь бежит-бежит, да исчезнет, птица-невидимка взлетит, жук под камешек юркнет, и все они принимают облик существ диковинных, чудовищ невиданных.
Явился сюда зверь Жеводанский и рыскал по горным окраинам. Видно, скалы над Совепланом служили ему для отдыха — на плоских вершинах покоилась его волчья пасть; когтями он бороздил гранит Эр-де-Кота, проложив русло потокам воды. От века к веку воображение местных жителей возвращает его к жизни.
Рядом с ним, огромным дьявольским зверем Апокалипсиса, тысячами кишат меньшие существа, почти такие же опасные и столь же невероятные: крохотная, меньше червя, гадюка, чей укус убивает мгновенно; кабан-людоед, по силе сравнимый с боевыми быками; дикая белка, что нападает, словно тигровая кошка; и птицы, крупные хищные птицы, выклевывающие глаза — двухметровый орел, ястреб с железным клювом, полусотенные стаи вороньи, одним махом накрывающие добычу!
По правде сказать, в этих горах живут одни падальщики: