Ру-бандит - Андре Шамсон
Однажды на белой скале сидел одинокий ворон и высматривал добычу, рядом с ним лежала вздутая овечья туша; услышав мои шаги, он повернул голову и без сожаления улетел, будто не привык пировать над падалью…
— Но, — продолжает Финиельс, — звери не съели Ру-бандита зимой: как только распогодилось, и жители долины стали ходить в горы, о Ру снова заговорили.
Несколько лесорубов столкнулись с ним в лесосеках Люзетт, а горцы, повстречав его на перевале Фовель — по дороге на рынок в Сен-Жан, беседовали с ним больше часа.
Глава IV
Стемнело, из Сен-Жана возвращаются женщины. Возле хлебницы поблескивают вытянутые настенные часы: на их золоченом бронзовом фронтоне — увитые знаменами копья и мечи в духе Директории; только что пробило пять. Первой на пороге появляется внучка Финиельса и, при виде стольких мужчин, собравшихся у камина вокруг деда и отца, она резко останавливается.
За ней идет жена Финиельса с невесткой.
— Ну, заходи, не путайся под ногами! Оробела, что ли?
Женщины подталкивают девочку в комнату, подходят к большому столу и ставят на него тяжелые корзины, принесенные из города. На мгновение они замирают, не разгибаясь и опустив руки, словно все еще поднимаясь в гору под тяжестью своей ноши. Только потом мы здороваемся — таков обычай у горцев: начать разговор можно лишь завершив путь, отдышавшись после подъема или спуска, прочно встав на ноги.
Этих женщин я знаю хорошо, но в своем приветствии они следуют целому ряду обычаев и нравственных устоев, определяющих тон общения.
Жене Финиельса много лет: она водила тесное знакомство с моей бабушкой, видела, как я пешком под стол ходил, и относится ко мне с какой-то учтивой иронией, мягкой прямотой, будто долг ее — немного приглядывать за мной и заботиться.
Ее невестку я помню еще юной девушкой: семь лет назад она смело, почти дерзко, отвечала на шутки парней, носила на шее зеленые с красным платки, концы которых, раздуваясь на ветру, закрывали ее острое лицо сарацинки. В те времена мы приятельствовали, смотрели прямо в глаза и подтрунивали друг над другом, встречаясь воскресным вечером на главной улице Сен-Жана или привокзальной площади, пока юные прядильщицы пели романсы в ожидании десятичасового поезда. Но после замужества она словно не замечает парней и — подобно всем местным девушкам, которые по юности заносчивы и свободны нравом, а затем в супружестве кротки и сдержаны — заботится лишь о маленькой дочке и домашнем хозяйстве… С молодыми людьми она заговорит вновь много позже, будучи пожилой, когда лет ей будет столько же, сколько свекрови. К ней вернется прежний юношеский запал и издевка, но уже не вздрогнут волнительно ноздри и не усмехнутся вдруг губы, выражая как будто презрение к поцелую…
Сегодня же только свекровь вправе заговорить с нами, она одна — строгая хозяйка этого очага, его управительница и духовница.
Сноха Финиельса, равнодушно поприветствовав нас, начинает разбирать корзины, а его жена подходит к нам и, глядя на стол с грязными тарелками и полупустыми стаканами, насмешливо укоряет мужа:
— Не дал гостям помереть с голоду?
— Мы съели печенку и все остатки в шкафах, — отвечает Финиельс, — еще отыскали несколько бутылок, и вроде не особо горюем…
— Что ж, посмотрим, как заполнить тарелки на ужин… Сколько весит добыча?
— Семьдесят пять. Мелочь, а хлопотно. Мэр и двое бесседцев еще на охоте; они подались в сторону Монтальс, но, думаю, скоро вернутся. Накрой им тоже, они поедят с нами.
— Выходит, всю ночь вы мотались, пришли с пустыми руками, теперь чешете языком в свое удовольствие… Это Мсье Андре завел про политику?
— Нет, я, — отвечает Финиельс, — рассказываю о Ру-бандите.
— Лучше не ворошить эту историю, один стыд от нее и сожаление… О чем тут тайничать и краснобаить?! Три года невесть что творилось с парнем, а пришлось в конечном итоге принять его правоту…
— Не ты ли первая ругала его в самом начале войны и даже не хотела видеть Финетт?
— Не спорю, все ругали, и я тоже. Впрочем, оно ясно: с одной стороны, когда происходит что-то, сразу не поймешь, что к чему, а с другой, мы думали об этой войне иначе… Верили, что она положит конец всем невзгодам, и поэтому каждый должен идти воевать… Но знай мы, что она не лучше других и принесет только смерть, решили бы по старинке: кто хочет, тот и воюет… В Крыму было так, и во время Франко-прусской войны — об этом не раз говорила мать. Война начиналась, но у нас все было по-прежнему. Есть в долине шалопай, который работает кое-как по разным хуторам, ночует в амбарах, он и идет за лучшей долей в армию, а семейные хуторяне остаются с родными и спокойно себе работают, будто и нет никакой войны. Даже зимой, когда воевали с Пруссией и враг дошел до Парижа, никто никого не принуждал, и на фронт шли по доброй воле…
— А по тебе, так пускай никто не идет на войну?
— Да нет же, мы ведь думали, война все наладит. Но я что хочу сказать — Ру был прав, он сразу все понял… От войны добра не жди, к лучшему она ничего не изменит. Тут мы ошибались, а он нет. И видите теперь, мало нам горя эта война принесла, а люди городские, опытные знатоки, вроде Мсье Роллана, уже пророчат новую… И, если она настанет, то уж лучше пусть каждый здравомыслящий мужчина уйдет в горы: верующие будут молиться, а остальные вести беседу, как подобает славному человеку, который не хочет никому зла. Могу вам точно сказать, если снова придет война, я соберу сына, отправлю его в Эр-де-Кот, и скажу ему: в добрый путь!
Горячность этой старухи, ее резкая прямота, как будто смущают всех мужчин за столом. Они сидят, согнувшись, сложив ладони, опустив руки меж колен почти до пола, словно хотят укрыться от бури. Понимают ли они лучше, чем она, сложность общественного устройства, материальные трудности и свою ответственность? Они воевали, ездили в город, видели других людей, властителей и судей, и чувствуют себя частью государственной системы.
Глядя на их согбенные фигуры, сложно сказать, осуждают ли они или разделяют негодование