Ру-бандит - Андре Шамсон
Молча, они сидят друг против друга, о чем-то думают и наблюдают, как большие поленья горят, потрескивая на зеленых ветках и мокрых сучьях.
Однако же весь их интерес к истории Ру сосредоточен именно на желании разобраться в этом принципиальном вопросе, решить эту скверную задачу. Оттого они жадно слушают рассказы о речах этого смутьяна и его приключениях, но, желая судить о нем с точностью, не делают поспешных выводов. А если учиняют судейство, разбирая события и людские законы, то, по крайней мере, хотят соблюсти процедуру и вести процесс надлежащим образом.
Молчание нарушает сын Финиельса. Он поднимает голову, протягивает руки к огню и четко, бесстрастно, точно отдавая команды «тяни сильнее, давай левее» на лесоповале или «держи крепче» при погрузке тяжестей на повозку — отвечает матери:
— Из-за них я не буду еще пять лет жить, как скотина. Начнется опять война, я не уйду с хутора!
Фраза повисает в тишине. Почтеннейшие старики-горцы и сам папаша Финиельс вряд ли считают себя вправе спорить с прошедшим всю войну. Они сидят не шелохнувшись, увлеченные игрой большого пламени на новых ветках, которые никак не хотят гореть. Только двое сыновей Лирона, тоже воевавших, одобрительно кивают товарищу.
Сын Финиельса смотрит на жену и дочь, потом поворачивается ко мне и добавляет с несколько отсутствующим видом, с каким обычно объясняет мелочи крестьянского труда:
— Сами знаете, участь крестьянина — осесть на земле. Я не хочу бегать по горам от жандармов и воевать не хочу. Я должен возделывать свои виноградники, ходить за скотом, и если мне и придется стрелять, то у своей двери, в любого, кто явится и посмеет что-то сказать.
Финиельс вновь берет слово, избегая прямого обращения к сыну; видно, что он не хочет ни спорить, ни тем более выводить заключения. Поэтому решает было ответить жене, но не может преодолеть что-то вроде смущения, неловкости, которые как будто мешают ему двигаться и говорить:
— Все эти доводы можно назвать вескими, но в начале войны мы не думали о них. Из всего края Ру был единственным, кто отказался идти воевать, к тому же признать его правоту означало признать, что все остальные поступают неверно. Впрочем, чтобы лучше понять Ру, нужно было выяснить его взгляды, о которых мы слышали, как я вам уже говорил сегодня, лишь время от времени и всегда в чужом пересказе.
Что до меня, то повторюсь: я перестал злиться на него, как только узнал, что он не явился на сборы из религиозных убеждений. Но я все равно не верил в его правоту: слишком много у меня оставалось вопросов без ответа.
Даже сегодня, когда война позади, и об этом говорят меньше, вам же ясно, что, если кто-то не хочет сражаться по убеждениям — тут сказать нечего, но, если он отказывается разделить страдания и боль человеческие — это другое дело. Я не винил Ру за то, что он не хотел убивать, а за то, что жил без пользы, как дикий зверь…
По этому поводу приходит на ум одна история, облетевшая наш край, — она заставила меня призадуматься еще сильнее. Возможно, вы ее уже слышали: о пасторе из Андюза, Бертене Агийоне, который погиб на войне, оказывая помощь раненым; он никогда не хотел прикасаться к оружию и причинять кому-либо вред.
Мне хорошо известна эта история, я много раз слышал ее в ночном дозоре по осени. С самых первых месяцев 1915 года по всей стране про Агийона рассказывали раненые солдаты; рассказ этот подхватили все старухи высокогорных долин, и в наших краях он сразу сделался нравоучением среди горцев, а вскорости — и легендой: смерть и действительные факты смешивались у простых людей с мистическими толкованиями… Сейчас в Севеннах в небольших протестантских общинах окончательно приняли его в золотой свод легенд о мучениках и евангелистах: эти безыскусные рассказы никогда не выходят за пределы того узкого круга, где они возникли, и зачастую представляют собой не более, чем поверье, общее нескольким соседствующим семействам…
Кивком головы я показываю Финиельсу, что знаю, о ком идет речь, и пока он продолжает рассказ, про себя восхищаюсь точностью его сопоставлений и сравнений. Истории Ру и пастора из Андюза — в самом деле две параллельные жизни, построенные вокруг одной и той же дилеммы, но с разным исходом. Это сходство тоньше, чем у параллельных жизненных нитей в античной трагедии, и уловить его может лишь разум, привыкший разбирать вопросы бытия. Благодаря врожденному нравственному чувству Финиельс легко понял назидательную пользу, заключенную в сравнении двух этих историй.
— Вы же знаете историю пастора и должны понять все мои размышления на этот счет. По сути убеждения пастора те же, что и у Ру, только поступил он иначе и заслужил всеобщее уважение. Поэтому было интересно, сможет ли Ру найти себе оправдание в свете этого поступка… Честно говоря, я в это не верил, но прежде хотел услышать, что он скажет в свою защиту. Я думал, что встречу его в горах и тогда определюсь окончательно…
Как я и предполагал, я повстречал его ранней весной 1916 года недалеко от Роклонга, когда шел однажды за хворостом.
Уже темнело, до лугов я не добрался: ветер нагонял туман со стороны Люзетты и трепал в моей вязанке хворост, будто хотел сбросить меня с горы. Путь здесь короче, но спуск крутой и тяжелый… один неверный шаг, и сорвешься в низину Роклонга.
Вот я и решил остановиться на перевале дю Па — на пару минут отдышаться. Снова собираясь в путь, вижу: из леса выходит и направляется ко мне человек — это был Ру. Колючие кустарники изодрали всю его одежду, сбоку болтался холщовый мешок, а полгруди закрывала окладистая борода. Он похудел и ссутулился, но выглядел увереннее, словно успел обжениться и несет бремя обязательств и власти.
Мы приветствуем друг друга, и Ру садится рядом со мной на траву.
— Суровая выдалась зима! — говорю я ему.
— Ав горах еще суровее, чем в долине.
После этого я молча смотрю на него, и минуты две мы сидим, не зная, что сказать.
Но пока молчим я все думаю, как заставить его объясниться.
— Ру, пастор из Андюза погиб на