Кабак - Василий Викторович Казаринов
Какой-то интеллигентного вида доброхот с аппетитным, типично гайдаровским брюшком, склонялся над утопленницей, пытаясь привести ее в чувство, сука какая, нет чтобы помочь тащить ее из воды, подумал Панин.
Девчушка лежала на спине, свалив голову набок, изо рта толчками выходила вода.
Наконец ее привели в чувство и закутали в пляжную подстилку. Она сидела, сжавшись в комок, и стучала зубами так, что водную гладь тронуло легкое волнение.
Панин подошел к компании, наклонился, поднял запечатанную банку пива, подбросил - исполнив сальто, она нырнула в ладонь.
- Это моя почетная грамота, - пояснил он в ответ на спокойный взгляд старшего товарища. - Вообще-то за такое геройство мне полагается медаль за спасение на водах, - и указал на свежего «Rasputina», которому один из молодых людей старательно откручивал шею. - Но придется обойтись грамотой - я за рулем. Если я приму этот орден на грудь, у меня могут возникнуть трения с ГАИ.
- Нет проблем, - улыбнулся седовласый; у него молодой голос, да и лицо молодо, наверняка ему не больше тридцати; скорее всего имеет за плечами основательный житейский опыт, вот и поседел раньше срока. - Спасибо тебе.
- Чего там... Свои люди - сочтемся.
Он кивнул. И зачем-то пояснил:
- Это мои братья. Младшие.
- Не давай им больше пить.
Опять кивнул. Бросил большое махровое полотенце девчушке:
- Башку вытри.
Панин искренне позавидовал ее психологической устойчивости: когда он покидал пляж, она вовсю лакала водку.
Панин на прощанье помахал ей рукой:
- Молодец, так и надо.
Она попыталась было ответить ему похожим жестом, но вышло у нее плохо, рука безвольно упала на траву, и опять левая грудь вывалилась из купальника.
- Знаешь, монашка, я в самом деле опасаюсь женской руки, - заметил он, сворачивая на обочину. - Эта рука способна натворить бед. Особенно на воде и на дорогах.
6
В кювете принимали водные процедуры белые пластиковые стаканчики, и еще торчало бутылочное горлышко - как последний предсмертный выброс на поверхность руки утопающего, цепляющегося растопыренными пальцами за воздух.
- Что это было? - оглянулась назад. - Там?
- Там? Ничего особенного, проверки на дорогах.
- Они убьют его?
- Вряд ли. В такое время суток? Не думаю, машин на дороге хватает. Вряд ли. Договорятся как-нибудь.
Он резко стартовал, по рассеянности позабыв справиться у зеркальца заднего обзора, все ли у него за спиной в порядке. Что-то удержало его от опасного маневра - сходу кинуться в левый ряд - и слава богу, в этом ряду на полной скорости несся бежевый «понтиак». Разница в весовой категории между ним и «жигулями» была примерно такая же, как между широкоплечим авианосцем и кургузым портовым буксирчиком с керосиновым двигателем.
Этот бежевый «понтиак» они только что видели. Он стоял там, на обочине, в некотором отдалении от эпицентра событий.
Уже сам рисунок парковки машин - с иголочки одетая в белоснежный лак «ауди» у обочины, два «ниссана» цвета сырого асфальта спереди и сзади, тяжелый джип «паджеро» сбоку - не оставлял никаких сомнений на предмет того, что происходит; троица блокировала «ауди», притерла к обочине, заставила встать.
Когда такие картины видишь перед собой на дороге, надо закрыть глаза и утопить педаль газа в пол.
Так он и поступил. Но Муся вцепилась в правую руку, и он почувствовал, что сейчас пойдет ко дну - точно так же, как ухнул в темные прохладные глубины на пару с той пышногрудой пляжной девчушкой.
Машина пошла юзом, и едва удержалась на дороге; как только «жигуль» немного выправился, он придавил газ, и лысая резина предсмертно завыла, а может быть, и задымилась.
Темнолицый молодой человек в дубленке цвета кофе с молоком, стоявший на проезжей части метрах в десяти от импровизированного паркинга, похоже, воспринял живописный маневр сошедшей с ума машины как акт агрессии без объявления войны.
Он кинул руку за пазуху.
Панину хватило ума отрицательно покачать ладонью - что вы, что вы, мы едем своей дорогой и никого не трогаем! - и по счастью это сообщение не пролетело мимо внимания молодого человека. Он сделал резкий жест, тыльной стороной ладони отгоняя их прочь, точно надоедливую муху.
Оставалось одно: закрыть глаза и газовать. Краем глаза он успел заметить: на капоте «ауди» устроился - лицом вниз, руки на затылке - человек в дорогом костюме.
Что-то в его позе было от раненой гусеницы.
7
Бежевый «понтиак», который едва не протаранил их, был пришвартован к маленькому дорожному сараю, обшитому броней из листового железа, в полном одиночестве торчащему у обочины.
Возле автомобиля прохаживался молодой человек в элегантном черном пальто и покачивал горизонтальной ладонью, приглашая приземлиться неподалеку.
Панин притормозил, обернулся, чтобы сдать назад, и увидел Мусино лицо, в котором стояло задумчиво-тревожное выражение.
- Что стряслось?
- Да нет, ничего... Просто настроение какое-то. Похоронное что ли...
- Ну что ж, - усмехнулся Панин. - Приедем домой, наварим опять кутьи.
- Зачем?
- Как зачем? Тебя помянем. Лучше уж сейчас, а то потом поздно будет.
- Это можно. Только дружков твоих звать не будем.
- Боба во всяком случае - точно. Ну его.
Мы не виделись давным-давно, еще со школьных времен, рассказывал Панин. Боб происходил из какой-то артистической семьи и потому выпадал из дворового сообщества, насквозь пролетарского; не исключено, что в молодые годы он тяготился своим ненормальным происхождением, скорее всего, так оно и было, однако это никогда особенно не занимало, я просто не замечал этого щуплого, низкорослого мальчика с неестественно бледным меловым лицом. Кажется, после школы он поступал в какие-то богемные учебные заведения, то ли театральные, то ли кинематографические, но чем закончились его попытки следовать в русле династических традиций, я не знаю. Черт с ним, он всегда был мне малосимпатичен, меня неприятно поразил тот факт, что он заявился на такое камерное, для узкого круга мероприятие, как поминки по Панину - при случае я выскажу Викентию все, что по этому поводу думаю; незадолго до выпускных экзаменов он пригласил нас - Веньку, еще кого-то