БеспринцЫпные чтения. Вишлист - Александр Григорьевич Маленков
Белые кусты бровей на лице Иоанна вздрогнули, а морщины сошлись в сложную гримасу неверия собственным ушам, ослабленную готовностью рассмеяться, если услышанное окажется шуткой.
– Учитель, ты, видимо, шутишь! А как же чудеса исцеления?
Учитель вздохнул и с нежностью посмотрел на пожилого ученика.
– Йоханан, ты прожил на земле сто лет – это, как теперь выясняется, большая удача. Но за все, как говорится, приходится платить…
– Да, да! – Иоанн с готовностью подхватил. – Придет сын человеческий и воздаст каждому по делам его! Помним, учитель, твои слова, а как же.
– Ну, положим, этого я не говорил. Это скорее из репертуара твоего тезки, учением которого я одно время увлекался, но потом… Короче, Йоханан, ты старенький и много забываешь. Не обижайся. Никаких чудес я не творил, никого не исцелял, несмотря на то, что написано в ваших этих книжечках.
– Учитель!
– Да-да, и этот разговор у нас уже был не далее как сто лет назад.
– Но я помню, как сейчас, переплыли мы море Галилейское, и взошел ты на берег, и говорил ты с фарисеями, и посрамил их, и потом… – Иоанн наморщил лоб. – И… А! И мы возликовали, а ты отвел Петра в тень, и возлег в тени… или воссел… и рассказал, что будешь распят в Иерусалиме, и про сына человеческого как раз…
Иисус положил руку на костлявое плечо Иоанна и вкрадчиво произнес:
– Йоханан, ты так часто читал эти замечательные рассказы о моей жизни, что поверил в них. Хотя я просил их не читать. Ничего этого не было, их сочинили разные люди, которым вы про меня рассказывали. Подумай сам, как ты можешь помнить то, что я сказал Симону, которого ты теперь уже даже называешь Петром, если я отвел его в сторону? Я, конечно, довольно и глуп, и наивен, но не настолько же… Знать, что тебя распнут в Иерусалиме и все равно туда ехать? Нет уж, если бы я знал, вообще остался бы в Назарете плотником, уж поверь мне. Короче говоря, запомни хорошенько, чудес я не творил и никого не лечил, что, конечно, не отменяет эффекта плацебо, самовнушения, психосоматики и настойчивого желания людей верить в чудеса.
Иоанн снова запустил руку в бороду.
– Значит, так и передать ученикам?
– Ничего не могу сделать. При всем желании. Серьезно. А ребенка жалко.
Луковая шелуха окрасила кипяток каким-то безнадежным оттенком розового. Клара сняла отвар с плиты, поставила на окно остывать и окинула взглядом полутемную кухню. Все стояло на местах, горшки, сковородки, все чисто вымыто, кругом порядок, как любил муж. Когда наводишь порядок, больше ни о чем не думаешь. Надо что-то делать, надо быть занятой. Когда останавливаешься, наваливаются тишина, отчаяние и сон. Только не сон. Ей казалось, что если она уснет, случится то, о чем невозможно думать. Сам путь к этой мысли упирался в обрыв, за которым зияла невозможная слепящая бездна. И в эту бездну Клара уже падала и даже возвращалась из нее. От кори дети умирают. Что еще говорил доктор? Отвар, чай, лауданум… Она взяла стакан с водой, пузырек с лауданумом, чайную ложечку и пошла к ребенку. Часы пробили два раза.
Малыш спал, но дышал тяжело. Клара наполнила ложечку из пузырька, приподняла головку сына – жаркую, еще жарче, чем была – и вылила содержимое в ему в рот. Ребенок приоткрыл глазки, медленно поморгал, стал хныкать. Так толком и не проснувшись, он попил воды и снова провалился в сон. Клара сходила на кухню за отваром и чаем, протерла горячее дрожащее тельце отваром, стерла корочки с век чаем, отнесла посуду на кухню, вымыла ее, вернулась в спальню и села у детской кроватки.
Корь, говорит, тяжелое течение, этот виноватый взгляд…
Руки Клары дрожали, в груди с тех пор, как доктор ушел, будто собирался вопль. Тяжелел, наливался и готов был вырваться. Надо что-то делать или заснуть. Она почти не спала прошлую ночь, глаза слипались, кровать манила – выскочить из этого кошмара беспомощности, забыться. Нет, только не спать. Что-то делать. Если все делать правильно, это зачтется. Но что делать?
Клара снова встала на колени возле своей кровати, сложила ладони и обратилась к заступнице:
– Пресвятая дева Мария, услышь меня. Попроси своего сына о чуде. На тебя уповаю, ты тоже мать, ты понимаешь. Я все делала правильно, меня не за что наказывать. Пусть мой сын поправится!..
В раю не было времен года, поэтому деревья всегда и цвели, и плодоносили одновременно. Вообще все было устроено максимально прекрасно и замечательно с точки зрения тех, кто никогда здесь не был, но довольно бессмысленно с точки зрения резидентов – благостных, однако бестелесных. Впрочем, скучать им не удавалось, ведь в раю не скучают. И зачем тогда это цветение, эти плоды? – рассуждал Иисус, прогуливаясь по райскому саду. Хотя ему не было (и не могло быть) жарко, он уселся в тени яблони. Ну что ж, сказал он себе, посидим в тени яблони. Тоже дело. О, мама идет…
Энергичной походкой к нему приближалась Мария. Подойдя, она окинула сына строгим взглядом.
– Йехошуа, я должна с тобой поговорить, – начала мать. – Во-первых, ты какой-то бледный…
Иисус поморщился. Если мама называет его полным именем, ничего хорошего не жди.
– По поводу этой девочки с больным ребенком. Что происходит?
– Ей тридцать лет, не такая уж и девочка.
– Не придирайся к словам. Она теперь мне молится, тебе что, трудно ей помочь?
– Ну, ма!
– Что «ма», ну что? Нет, я все понимаю, ты у нас взрослый, ты у нас сын божий, ты пострадал за грехи всех людей, но я тоже страдала. Думаешь, мне было приятно смотреть, как тебя пытают, этот крест, эти гвозди?
Судя по возникшей паузе, это вопрос не был риторическим.
– Ма, это все сложно.
– Сложно, да, я знаю… – Мария заправила выбившуюся черную прядь под косынку, вздохнула и уселась рядом. – Иешуа, там на земле было много всякого, я была против, ты меня не слушал, ну ладно, я простая женщина, у меня вас шесть душ было, мне не до того было. Но там ты хотя бы что-то делал, а тут полностью самоустранился. Ты мог бы как-то участвовать, с твоим авторитетом, с твоими способностями.
– Мам, я тебе уже говорил… да я всем это говорю, я правда не могу ничего сделать. Это все мифы. Я не могу влиять на жизнь живых, правда.
– А ты пробовал? Мне кажется, ты даже не пробовал.
– Пробовал