Том 3. 62. Модель для сборки. Рассказы - Хулио Кортасар
только без надежды на благополучное разрешение хотя бы одной из множества спутанных в клубок коллизий. Конечно, история об ищущих и теряющих друг друга влюбленных, о «невстречах» (употребим любимое слово Анны Ахматовой) рассказана «по-современному»: с мгновенными сменами ракурса повествования и соответственно переходами от первого грамматического лица к третьему — слышится голос то одного, то другого персонажа, а то и вовсе стороннего наблюдателя, то ли автора, то ли мифического «моего соседа». Для искусства после Пикассо, для искусства кинематографической эпохи это не так уж непривычно: разве в кино мы не видим сцену глазами то одного, то другого действующего лица, а то и «общим планом», то есть извне круга участников?
Чрезвычайно занимала писателя проблема внутреннего времени и внутреннего пространства. Он удивлялся, например, как это в течение двух-трех минут поездки в метро — от станции до станции — успеваешь вспомнить столько событий прошлой жизни, разговоров, лиц, что последовательное изложение этих воспоминаний заняло бы не менее получаса. Особенности внутреннего времени Кортасар не раз пытался воспроизвести в рассказах и в романах, всячески при этом подчеркивая: во внутреннем времени спрессовано то, что было, есть и будет (или может быть), тут нарушена временная и причинная последовательность, как говорится в романе «62», «до» и «после» крошатся в руках». Поэтому Хуан, выйдя из ресторана «Полидор», уже знает все, чему еще предстоит сбыться: приключение в Вене, посылку куклы, последнюю ночь с Элен. Точно так же внутреннее пространство существует в романе как бы параллельно реальному, только в другом измерении. В финальном эпизоде ночной поезд мчит героев к Парижу, и в то же время в своем внутреннем пространстве Николь приближается к зловещему каналу, а Элен — к роковой комнате, где ее ждет нож Остина.
Но гораздо важнее понять, что же общезначимое, даже исторически значимое, скрыто в этой грустной истории нескольких людей, — истории, не раз напоминающей автору беспорядочное мелькание мотыльков в свете уличного фонаря.
Обратимся к загадочной цифре в заглавии книги. В главе № 62 своего предыдущего романа, «Игра в классики», Кортасар вывел некоего писателя Морелли, который развивает замысел своей будущей книги: «…взять группу людей, которые думают, что они переживают психологические реакции в классическом смысле этого старого-старого слова, но на самом деле эти реакции, этот поток духовной материи… устремлен к поиску чего-то более высокого, находящегося вне нас самих как индивидуумов и только использует нас как средство…». Иными словами, Морелли хотел бы показать, как в чувствах, поступках, решениях людей неосознанно бьется что-то общее, прорывается духовная неудовлетворенность современного человека. Замысел Морелли осуществлен в романе «62».
Впоследствии Кортасар уточнил свою цель: «Я хотел заставить увидеть на примере группы людей, что наши представления о свободе могут оказаться не столь уж простыми»[118]. Замысел Кортасара станет яснее, если его воспринять в свете общественной реальности 60-х годов, если учитывать разнообразные лозунги «великого отказа», «бегства», «выпадения», многочисленные и, как правило, неудачные попытки организации всякого рода общин, коммун и т. п., распространившиеся в ту пору среди интеллигенции капиталистических стран. Кортасар включает этот поиск свободы в давнюю европейскую традицию гуманистических утопий — включает, чтобы показать неосуществимость утопии, тщетность надежд на выгораживание «зоны» в антигуманном мире.
С этим словом «зона» мы уже оказываемся в странной вселенной кортасаровского романа и должны ориентироваться по ее координатам.
Итак, группа парижан собирается то в кафе «Клюни», то на выставке, то в вагонном купе во время совместных путешествий. Когда они сходятся, они вступают в «зону» — так называют они свой круг, свое общение. Термин этот взят, скорее всего, у Гийома Аполлинера, чье стихотворение «Зона» начинается строкой, которую повторил бы убежденно каждый из кортасаровских персонажей: «Ты от старого мира устал наконец», а дальше, как и в романе Кортасара, мелькают города и страны (упоминается даже Аргентина!), гостиницы, пансионаты, странствия, страдания от неразделенной любви и… «в ресторане большом ты встречаешь ночи приход», опять же как будто о герое Кортасара[119].
В «зоне» у кортасаровских персонажей царят смех, игра, розыгрыши. Задают тон два аргентинца — Калак и Поланко, — неистощимые на выдумки и мистификации. Калак и Поланко появляются во многих рассказах и очерках Кортасара и всегда спорят, острят, поддразнивают и подначивают друг друга и автора. Эти персонажи — воспоминание об аргентинских друзьях, о Буэнос-Айресе, и с ними как будто врывается карнавальный гам. Так и в романе «62»: Калак и Поланко затевают какую-нибудь проделку или комическую перебранку, здравый смысл летит вверх тормашками, мещане и пошляки бросаются врассыпную, а «зона» хохочет во все горло.
Биография Кортасара помогает понять некоторые особенности сюжетов его книг. Еще в 1951 г., не найдя на родине подходящей работы и после того, как подвергся преследованиям за участие в антидиктаторских выступлениях интеллигенции, Кортасар уехал в Европу. С тех пор и до конца своих дней он жил в Париже, многие годы работал переводчиком в ЮНЕСКО, так что служебные тяготы Хуана в «62» списаны, что называется, с натуры. В Париже Кортасар был окружен многонациональной толпой, и это обусловило человеческий климат всех его романов после «Выигрышей» — книги, написанной исключительно на аргентинском материале. В «Игре в классики», «62», «Книге Мануэля» действуют французы, англичане, датчане, — а в центре всегда аргентинцы. Кортасар не порывал связи с родиной, с Латинской Америкой, регулярно наезжал на южноамериканский континент, поддерживал постоянные контакты с литературной общественностью.
Вернемся в «зону». По мере чтения романа смутная ассоциация крепнет. Конечно же, это новая Телемская обитель, куда, как писал Рабле, «просят пожаловать всех весельчаков, шутников, зубоскалов и хороших товарищей…». Герои «62» отстаивают свободу (или думают, что отстаивают) от моральных условностей старого мира. Разумеется, заявление о «веселом и упорном попирании десяти заповедей» не надо понимать буквально: просто они упорно поступают вопреки тому, что и как «принято» (так устав Телемской обители состоял из одного пункта — «делай, что хочешь»). Предлагая свой вариант старой гуманистической мечты, Кортасар как бы задается вопросом: можно ли укрыться в обители близких по духу, установить между товарищами по убежищу такие отношения, которые опровергали бы внешний мир?
Нет, Кортасар убежден, что мечта о «зоне», о новой Телемской обители утопична: в ее пределах недостижима подлинная гармония человека и мира. И если разрушить бытовые стереотипы и напугать мещан оказывается делом несложным, то более глубокое ощущение духовной свободы героям романа не дается.