Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

Но Анна не пустит в свое сердце ничьей боли, у нее оно закрыто крепко-накрепко.

Даже для своей.

Три танца прошли, человек с поседелыми висками поцеловал ей руку, виновато взглянув в глаза:

— Простите великодушно, что пришлось вам столько выслушать от меня… Но душа отказывается принимать, что не будет ни черемухи весной, ни катания на санях, ни колокольного звона на Пасху…

В ответ Анна лишь присела в вежливом реверансе и с чарующей обворожительностью приняла билетики на танец от молодого брызжущего здоровьем американского морского пехотинца.

Солдаты Америки были в Шанхае небожителями, которым все сходило с рук. Самые шумные, самые наглые. Ходят стаями, щелкают, не закрывая рта, серой и задираются ко всем, кто им не понравится. Рядом с ними всякому становилось тесно. И девушек для танца они выбирали, подходя вплотную, разглядывая в упор, ничуть не смущаясь. И танцевали, не переставая жевать серу, бесцеремонно поглаживая спину и бедра девушек. Но управляющий давал знак вытолкать их только тогда, когда те принимались ломать стулья или затевали драку. Все остальное терпели, не трогали, даже если те напивались допьяна и начинали орать песни, заглушая порой оркестр. И все потому, что американцы охотно шуршали долларами.

Япония заняла Маньчжурию. Большие американские капиталы нуждались в охране, и американских солдат в Шанхае разом появилось очень много. Между ними находились и те, кто решался здесь на женитьбу. Анна слышала, как в гримерной девушки обсуждали, что если найти американца, то можно не работать. Еще лучше, чтобы женился, чтобы американский паспорт получить. И что за американца гораздо лучше выйти замуж, чем за голландца или француза…

Выбравший Анну американец не жевал серу, не щелкал ею прямо в лицо, чему Анна слегка удивилась. Веселый, голубоглазый, с выгоревшим до пшеничного цвета чубом, выглядывавшим из-под пилотки, он танцевал, не позволяя себе никаких поглаживаний. Его движения были легки и изящны. Анна взглянула на него с интересом. Заметив ее взгляд, солдат, словно ожидая от нее нечто подобное, с готовностью ответил:

— Я не всегда носил форму. Я посещал школу танцев у нас в Алабаме… Вы знаете, где Алабама? Ну конечно, в Америке. А вы знаете, как красива моя Алабама? А не хотели бы вы взглянуть на нее? Хотите? Тогда выходите за меня замуж, и мы, как только закончится война, поедем ко мне, в Алабаму…

Он говорил быстро, нервно-весело, не ожидая от Анны ответов, при этом настойчиво заглядывая ей в глаза. А добившись ее улыбки, заулыбался радостно, так по-ребячьи открыто, что Анна искренне рассмеялась.

— Как хорошо вы смеетесь… Я бы слушал ваш смех всю жизнь, если бы не моя форма, я бы от вас никуда не ушел. И я хочу, чтобы мы завтра пошли в американское консульство и заключили там с вами брак. Подумайте, это гораздо лучше, быть женой американского солдата, получать за него пенсию, пособия — это нужно будет там уточнить, — а не танцевать в таких местах, где вас всякий может обидеть… За один американский доллар в Шанхае многое можно купить… Соглашайтесь…

Анна развеселилась окончательно:

— Только увидели и сразу зовете замуж. Взгляните, здесь много девушек. Почему меня?

— Не буду скрывать, я очень взволнован, но уверяю, я могу оценить то, что вижу. Это необъяснимо, как это иногда бывает с людьми… Удар молнии или что-то похожее на это… Вы произвели на меня почти электрическое очарование. Да! Так было. И я пришел сюда второй раз, чтобы забыть обо всем мире с его горем и проблемами, а только еще раз посмотреть на вас и просить вашей руки.

Анна совершенно растерялась и, стараясь вернуть американцу благоразумие, перестала улыбаться:

— Очень мило с вашей стороны, что вы выбрали меня, но разве брак терпит суету? Как можно говорить с вами о браке, если мы даже имен наших не знаем?

— Это просто исправить, я — Джон. А ваше имя… Нет, нет, не говорите! Позвольте, я угадаю, — потянул паузу, лукаво поглядывая на Анну:

— Ана! Ваше имя Ана!

— Не Ана, а Анна! — вновь развеселила Анну ребячья непосредственность американца.

— Я буду стараться правильно произносить ваше имя. Как сделал бы это русский человек. Вот видите, я знаю, что вы русская…

Танец закончился, но Джон не отпускал ее руки:

— Вы рассмотрите мое предложение?

— Простите, — пыталась высвободить свою руку Анна, — нет смысла продолжать этот разговор. И это не самое подходящее место и время для него…

— Подходящее! — с горячностью воскликнул Джон. — Самое подходящее… другого времени и другого шанса у меня не будет…

В зале приглушили люстры, и на сцену вышла китаянка с нежным, почти неземным голосом, слушать которую в клуб приходили специально. Она запела что-то нестерпимо жалостливое своим тонким голоском. От ее песни, от плача скрипки и саксофона Анне стало так горестно, так одиноко, что защемило сердце. Взглянув на Джона, она увидела, что он плачет, не скрывая слез. И не выдержала. Прикоснулась к его руке:

— Я буду завтра утром у вашего консульства…

Это было новое каменное здание в самом центре города, напоминающее собой первоклассный отель, однако своим мрачноватым колоритом оно отличалось от белых экстракрасавцев для богатой публики. Оно притягивало и манило не внешним видом, а тем, что относилось к тому типу зданий, которые обычный прохожий может осмотреть только снаружи, вход в которые для праздных зевак запрещен.

Джон ее ждал. Анна шла на встречу с ним, будучи уверенной, что его не увидит в назначенное время и в оговоренном месте. Солдат проспится и не вспомнит о своих ночных слезах и обещаниях. Шла, чтобы с чувством человека, давшего слово и сдержавшего его, вернуться домой. А увидев Джона, радостно подбежавшего к ней и восхищенно заглядывавшего в глаза, растерялась.

— Я боялся… Да-да! Очень боялся, что ты, А-ана-а, не придешь… — ее имя он произнес неправильно по-русски, но так любовно, так восхищенно, что Анна даже приостановилась, сбитая с толку.

— Джон, я пришла, потому что дала вам слово. Но я не единственная русская девушка в Шанхае, вы можете найти здесь себе жену, даже не приглашая ее в консульство…

— У нас совсем мало времени, и я хочу не другую девушку, я хочу, чтобы только вы были моей женой и ждали меня… Молились за меня… Чтобы молились…

* * *

Обширное фойе, меблированное многоместными расставленными вдоль стен креслами и тяжелыми даже на вид диванами перед широким окном с кустом с резными широкими листьями в обитой для надежности кованым обручем