Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

Анна заметила некоторую суетливую неловкость матери в словах, в жестах. Она понимала ее: мать боялась того, что из-за них, родителей, тяжелым грузом легших на плечи дочери, Анна может потерять самое себя, пасть на дно, куда уже никто не протянет руки. Отвернулась к стене. Ей захотелось закричать на мать, чтобы она наконец-то перестала ее мучить. Да что бы они делали? Что бы придумали, когда бы Анна не приносила денег? Но сказала тихо, почти ласково:

— Мама, я не делаю ничего дурного…

— Я отчего-то растерялась, засуетилась, подходя под благословение, — продолжила мать, словно не слышала слов Анны, — и почувствовала, будто я нахожусь в каком-то темном душном помещении… Но он только поднял руку, сделал в воздухе крестное знамение — и мне словно открылась дверь вместе со светом… Сходи, доченька, к нему, он подскажет, он поможет…

Анна слышала об отце Иоанне, о его самоотверженности среди русских шанхайцев ходили легенды. И еще слышала, что он может тюкнуть крестом по губам, если видит, что они накрашены, а если кто из женщин, даже в жару, явится в храм с оголенными руками, то к кресту не допустит, поднимет его перед голорукой прихожанкой высоко вверх.

Не отвечая матери, она лежала, некоторое время разглядывая стену. К чему куда-то идти? Теперь Анна точно знает и ясно видит жизнь. Теперь ее не мучает прошлое, и она примирилась с настоящим. Так что не станет отнимать драгоценное время у священника, к которому из страждущих выстраивается длинная очередь. Сегодня она, наконец-то, пойдет на просмотр в ансамбль оперетты. Екатерина замолвила знакомой даме за нее словечко. И если ее возьмут, и если там плата выше, то с дансинг герлс она покончит навсегда…

* * *

Когда Анна добралась до отеля, в просторном, величественном зале которого на большой сцене русские организовали театр, было уже за полдень. Наступило время фокстрота, чарльстона, коротких платьев и короткой стрижки. Анна побаивалась, что ей предложат избавиться от ее длинных волос. И сама улыбнулась этой мысли — о том, что не умеет танцевать модные танцы, не беспокоится, а потерять свои длинные волосы страшится.

— Вы танцуете па-дэ-ша? — окинув Анну быстрым взглядом с головы до ног, спросила ожидавшая ее гранд-дама. И, не дожидаясь ответа, взяв Анну за руку, закружила ее на одном месте. Не удовлетворившись этим, отступив от нее на шаг, предложила:

— Покружитесь так, словно вы кружитесь перед зеркалом в новом платье… Так. Хорошо… А теперь станьте на носочки… Нет. Нет. Не так… Снимите обувь и постойте на кончиках пальцев… Так. Понятно. Приподнимите подол… Повыше… К сожалению, вы не можете быть приняты в группу. Вам, прежде чем танцевать, нужно еще научиться сохранять равновесие, стоя на кончиках пальцев. Но я могу вас подбодрить — у вас прекрасный овал лица, божественная фигура, врожденная грация. Вы можете попробовать устроиться в кабаре и там стоять за стойкой бара. Заработок вполне приличный.

И увидев, что ее отказ ошеломил Анну, миролюбиво добавила:

— Право, в наше время ничем не стоит пренебрегать. А выучить названия дринков[4], уверена, вам труда не составит.

Анна заторопилась сказать, что будет стараться быстро все выучить и что у нее в детстве были хорошие задатки к танцам, и они никуда не исчезли. Она с упрямым упорством убеждала, удерживая уходящую от нее гранд-даму, надеясь переменить ее решение. Дама остановила ее легким движением руки и еще более примирительно добавила:

— Я вижу, вы смутились и расстроились. Поймите, мы принимаем в труппу балерин. Тех, кто годами учился искусству танца. Нынче многие перебрались в Шанхай, в этот Восточный Париж, из Харбина. Там, вы должны были это слышать, произошло избиение русских. Вы бывали в Харбине? Нет? А я там жила… Да… Закончился русский Харбин, где говорили по-русски, строили православные церкви, а улицы называли так красиво, так трогательно — Цветочная, Владивостокская, Торговая… Теперь на смену «здравствуйте» пришло японское «конничива», а вместо «спасибо» — «аригато». И русских балерин теперь можно встретить даже в ночных портовых кабаках, и их жизнь ничуть не похожа на беспечную… Так что я ничем не могу вам помочь… Вы можете еще, конечно, если повезет, устроиться, как я уже говорила, барменшей, как их называют, баргерлс, и брать уроки танцев по утрам. Данные ваши к этому располагают, а пока… Прошу извинить.

Какие уроки танцев, когда Анна должна будет скрывать все от родителей? Да и где взять на это деньги? Их едва хватает, чтобы выжить, а впереди еще и плата за квартиру…

Слезы хлынули сами собой, под стать осеннему шанхайскому ливню, — обильные и внезапные. Анна шла, не думая о том, плачет она или смеется, повторяя про себя, словно играя в рулетку, строчки из понравившегося ей стихотворения местной поэтессы:

Смеяться. Смеяться. Чтобы не было больно. Она не свернет с намеченного пути. Ни слез, ни жалости — ни к себе, ни к другим.

Анна решительно вытерла глаза и, экономя на трамвае, пошла в клуб пешком, не слыша гама прохожих и брани рикш. В такт шагам в висках стучало: «…боюсь перестать смеяться…» Она шла, изредка взглядывая на запад, где в багровых лучах медленно угасало солнце.

Там Россия. О ней она уже почти не помнила. Да и кто ждал ее там, кто печалился? Нет таких.

В церковь Анна, к своему стыду, после того как стала работать в ночном клубе, не заходила вовсе. Но теперь в ее жизни все так запуталось. Она только-только наметила для себя выход и тотчас его потеряла. Ясно вспомнив утренние слова матери о ее походе в церковь к отцу Иоанну, о полученном ею там душевном облегчении, неожиданно для себя круто изменила маршрут.

Дверь ей открыла монахиня.

— Владыка болен, но подождите, я спрошу — примет ли он…

Монахиня ушла, и Анна, вдруг оробев, собралась уже тихонько сойти с крыльца, когда монахиня вернулась и удержала ее:

— Он велел зайти…

Отец Иоанн сидел в большом кресле, служившем ему и постелью. Немного привстав ей навстречу, усадил рядом на стул. С таким отчаянием, с таким мужеством откровения поведала ему Анна о всех своих тяготах и невзгодах, о надеждах и падениях, что и сама от себя такого