Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

Джон усадил ее на диван, и Анна, чувствуя себя героиней водевиля, до конца не зная, как ей быть, не находила в себе отваги подняться и уйти.

Джон нервничал, он оглядывался по сторонам, часто вставал и подходил к секретарю и, наклонившись низко к его столу, просил о чем-то, уговаривал. Но добился только того, что секретарь громко, чтобы слышно было всем, объявил, что консул примет лишь тех, кому был назначен прием, что список посетителей консула расписан на несколько дней вперед и прочим лучше удалиться…

И тут случилось совсем неожиданное. Джон схватил Анну за руку и, не обращая внимания на секретаря и на замеревших в удивлении присутствующих с вытянувшимися как по команде лицами, решительно направился к плотно закрытым высоким дверям кабинета консула. Анна, словно на привязи, едва за ним поспевала, не имея ни малейшего понятия, что выйдет из всей этой истории. Секретарь с его малым ростом и слишком рыхлым, раздавшимся телом не мог всерьез воспрепятствовать энергичному напору Джона, только подпрыгивал перед ним, растопырив руки.

Когда за ними захлопнулась дверь, Анна испытала ощущение, будто мимо нее промчалась машина, шумно и неожиданно, едва не сбив с ног. Внутри у нее все досадливо сжалось, воспротивилось. Она понимала всю нелепость ситуации, участницей которой неожиданно для себя оказалась. Но быстрая смена событий не давала ей никакой возможности каким-нибудь образом повлиять на происходящее.

Консулом оказался немолодой человек в круглых очках и с черной как смоль аккуратной ухоженной бородкой. При неожиданном появлении на пороге своего кабинета Джона с Анной ничто не изменилось в его лице, он лишь привстал из-за стола, прервав разговор с тремя господами в строгих темных костюмах, и молча смотрел, ожидая объяснений.

— Господин консул, — отдав честь, резко начал Джон. — Вечером наша часть покидает Шанхай. Меня отпустили только до трех часов полудня. Поэтому я не могу сделать запись у вашего секретаря, чтобы дождаться своей очереди. Я хочу жениться сегодня, сейчас…

— О! — рассмеялся консул. — Вы воевали? Конечно… Чувствуется умение ходить в атаку… Сегодня Америка надеется на таких солдат, как вы, и я готов выполнить ваше желание. Что я могу для вас сделать?

Его веселость сразу подхватили и трое господ, сидевших до того онемевшими истуканами. Все как по команде заулыбались, переглядываясь друг с другом, согласно кивая на слова консула.

Анне хотелось только одного — уйти, исчезнуть, оказаться в другом месте. А Джон, наоборот, жадно рванулся ближе к консулу:

— Вы должны сделать запись в книге. Официальную запись, что мы муж и жена, чтобы моя жена могла получать помощь от Америки, в то время когда я буду за нее воевать…

Консул взглянул на секретаря, с виноватым видом замеревшего у двери, сделал знак рукой, чтобы тот подошел ближе:

— Возьмите документы у молодых людей. На их основании сделайте запись в журнале и принесите мне на подпись. Своей подписью и данной мне властью я скреплю этот союз. Мы должны любить наших героев и уважать их желание, ведь они проливают кровь за Америку…

Джон торопливо вытащил из нагрудного кармана документ, поощрительным взглядом пригласил и Анну сделать то же самое.

— У меня нет паспорта.

В комнате наступила тишина. Все взгляды устремились на Анну.

— Ну, — первым пришел в себя консул, — тогда дайте то, что у вас есть… Любую бумагу, которая бы могла подтвердить вашу персону…

— У меня нет ничего. Мою личность могут подтвердить только мои родители… Мы беженцы… Мы потеряли все, даже документы, а новых не приобрели…

К Анне вернулось спокойствие. Она понимала значительность того, что происходило вокруг. Но ничуть не кривила душой. В Шанхае никто не спрашивал паспорта, и в этом городе никто не нарушал право человека работать без паспорта или умереть в придорожной канаве. Называйся князем, графом, хоть королем африканским, если цвет кожи позволяет это сделать, — были бы деньги. Живи в любом фешенебельном отеле, бери себе звание профессора, под любым именем тебя зарегистрируют и под ним ты войдешь в список проживающих людей. Потревожат только в случае, если не сможешь заплатить за проживание. Об этом все знали и не удивились словам Анны.

— Мы сделали для вас все, что могли, — вышел из-за стола консул. — Но я не могу нарушить законы Америки в угоду даже герою Америки. Пусть ваша невеста получит сначала нансеновский паспорт, как я понимаю, она русская, и, когда вы вернетесь из воинской командировки, мы по закону оформим вашу семью…

Его голос звучал участливо, проникновенно. Говоря о том, что он не может нарушить священный закон Америки, голос его дрогнул, и он вытянулся, как перед флагом, когда слушают гимн. И Джон на это не мог ничего ему возразить.

Анна чувствовала себя виноватой:

— Поверьте, Джон, моим паспортом, как только мы оказались в Китае, служила мне моя кожа. Я как русская не могла пользоваться никакими привилегиями, которыми пользуются европейцы, но моя белая кожа защищала меня, чтобы быть осужденной по китайским законам…

Джон уже справился с постигшим его разочарованием. Он смотрел на Анну каким-то ласковым, но уже отстраненным взглядом.

— Я так хотел тебе помочь… И я так хотел, чтобы ты меня ждала… Но, когда я снова окажусь в Шанхае, у тебя должен быть паспорт, и тогда ты станешь и американкой, и моей женой…

* * *

После переезда в хорошую квартиру родители заметно оживились. Прошло всего ничего, а кашель матери звучал уже не столь обреченно. Отец, тяготясь бездействием и тем, что не может заработать денег, принялся всякий день делать обход по конторам и магазинам, а заодно учиться китайскому языку, словно это могло ему в чем-то помочь. Ни мать, ни Анна ему не перечили — какое-никакое, а это занятие. Сам отец, понимая никчемность своих усилий, себе в оправдание повторял одно и то же:

— Правильно говорят китайцы: знаешь один язык — проживаешь одну жизнь, знаешь два языка — проживаешь две жизни… Хотя… Я знаю французский, а проживаю только свою горькую русскую жизнь…

Мать с каким-то остервенением отмыла и оттерла все, что могла, не давая Анне помочь ей в этом. Наконец-то в их жилище поселился некоторый уют. И как-то утром, когда Анна спала особенно ясным сном, мать нетерпеливо разбудила ее:

— Я только из церкви, к кресту приложилась и не могла не заплакать… Живем,