Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
Сонет
Любовь — ракушка, остаются в ней воспоминанья: образы и звуки; они всего реальнее — в разлуке, вдали от моря — моря шум слышней. Цветок от холода осенних дней заламывает с болью листья-руки и оживает в радости и в муке под солнцем — каждой клеткою своей. Прекраснейшая статуя — одна, всегда одна, и никогда в унынье (будь гордым ты, но ей не прекословь), из камня и мечты сотворена, из ничего, но подлинна доныне, белее белой лилии — любовь.Ты пришла
Какие еще разрушенья оставишь ты здесь, здесь, на дорогах, где камень — это коровий череп, лежащий в пыли под тяжелыми, как эпитафии, тучами? Я знаю: ты выдергиваешь меня с корнем, ты похожа на изголодавшегося термита, — уничтожающего мебель и лица, дорогие воспоминанья и легкую зыбь ностальгии. И я тебя ненавижу, и лбом упираюсь в холод твоей косы, я хочу отвести ее от себя, — о похитительница слов, писем, моего прошлого, что меня ограждало стеной от меня. (И если я полностью опустошен тобой, ты сама вернешься — хоть крохотной частицей? Если ты все взяла у меня, ты положишь хоть камешек, чтобы — пусть ненамного — подняться к музыке?)«Одна из знакомых…»
* * *Одна из знакомых, из тех, что играет в литературные игры, привезла мне из Японии записную книжку в обложке из желтого шелка, с наибелейшей бумагой. Я долгое время берег ее девственную чистоту; глядя на сверкающие белизной страницы, все никак не мог собраться с духом и начать в ней писать. Но однажды, в ночи одиночества на la rue de l’Eperon[152], когда я принял уже определенную дозу музыки и вина, я увидел рождение иной ночи — ночи, в которой не было меня, ибо она не была моей; я увидел подруг — и реально существующих, и рожденных воображением, и мертвых, и живых — все они пришли в комнату, где было тесно, где были подушки для сидения, и ковры, и изящный беспорядок в стиле belle époque[153]; светильники на полу, дым от курения гашиша, стаканы и одежды вперемешку с раскрытыми книгами и bibelots[154] — любимыми и забытыми; ночь свидания с подругами, на которое я смотрел из башни одиночества, из моей собственной магической башни, — свидание с марионетками, реально существующими и вызванными заклинанием из романов и стихов, все они сдались на милость ночной игре, меряли друг друга взглядами, и болтали, и любили, и смеялись, это была лесбийская любовь, не являясь таковой и оказываясь таковой; и казалось: все они были знакомы друг с другом, или любили друг друга, или просто представляли по фотографиям, стихам или романам, в которые они вошли, как мои героини, — и вот теперь они входили в японскую записную книжку.
Праздник так никогда и не закончился для меня, я верил, что он бесконечен, и верил, что книжка заполнится их играми, но на рассвете мои героини устали, цвет сероватого света, что царапался в окна, не был их цветом, и они стали зевать и засыпать — на диванах, на полу, в обнимку и поодиночке, среди подушек и тел. И они ушли от меня — выскользнули из книжки, и в ней осталось только то, что книжка сберегла в своей шелковой раковине, и не раз я подносил ее к уху, надеясь еще услышать их голоса…
Двойной вымысел
Когда небесной розы лепестки нам отсчитают время возвращенья и неподвижною безмолвной тенью застынут слов холодные ростки, — пусть нас любовь проводит до реки, где отойдет челнок — спустя мгновенье, пусть имя легкое твое, в смятенье, проснется в линиях моей руки. Я выдумал тебя — я существую; орлица, с берега, из тьмы слежу я, как гордо ты паришь, мое созданье,