Люди из Бильбао рождаются где захотят - Мария Ларреа

Пластиковая расческа, одежда, жидкокристаллический телевизор, пульт, кожаный кошелек с моими фотографиями времен начальной школы — все это отправилось в такси.

Думая о целлофановых пакетах в багажнике и безжизненном теле в похоронном бюро, я понятия не имела, куда отправиться со всем этим. Я не хотела возвращаться домой и втайне мечтала добраться до аэропорта Шарль-де-Голль, сесть на первый же рейс и увезти останки отца на Таити — единственное место, о котором он грезил и говорил. Он, кто ни разу не путешествовал. Далекий остров, жара, бирюзовая вода, мелкий белый песок и коренные жители все еще могли разбудить воображение горького печального отшельника, которым он стал. Серый человек оказался не таким безразличным.

Его похоронят на кладбище Пер-Лашез. Две никому не известные женщины вклинятся в церемонию. Джоан Баэз споет песню на баскские стихи. Урну поместят на первом уровне подвального помещения под гранитной светло-серой плитой с черными большими буквами. Расчет простой: на семьдесят один год существования — десять лет аренды ячейки в колумбарии. Я пообещала себе развеять прах в Тихом океане, как только контракт подойдет к концу.

Придут все мои подруги. Мы как следует выпьем красного вина «Кот-дю-Рон», чтобы почтить хранителя театра Мишодьер, и расскажем друг другу, как он нас пугал, когда они приходили ко мне в гости. Добрый день, месье, до свидания, месье.

Вооружившись деревянными приборами, я набросилась на горячий бутерброд с сыром из меню высокоскоростного поезда.

По-моему, это одно из лучших современных изобретений в области быстрого питания, вместе с двойным чизбургером из «Макдоналдса». Каждый раз обжигающие жирные продукты, собранные воедино, согревают мне сердце и волнуют организм в особом месте — где-то рядом с печенью. Отличное средство от похмелья.

Поезд вез меня из Парижа в Андай, где я должна была пересесть на автобус до Бильбао. Прижавшись к окну, я неслась через испанскую Страну Басков и всматривалась в череду самых зеленых на моей памяти холмов. Вокруг царил запах метеоризма и разгоряченного пластика. Через несколько недель после смерти отца я все-таки отправилась в его родной город.

Он не оставил завещания. Четыре тысячи сорок семь евро на банковском счету и квартира, которую я намеревалась продать. Мать могла бы перебраться в Испанию и каждый год ездить во Францию, чтобы наслаждаться благами медицинской страховки, услугами стоматологов и маммологов по смешным ценам. Но она приходила в ужас от мысли, что придется покинуть Париж. Она, вечно ругающая los franceses dégueulasses[54], больше не представляла жизни без них. Будучи чуть обогатившейся эмигранткой, она отказывалась возвращаться в родные края. Ее дом был здесь, в Париже.

Чтобы покончить с хлопотами по наследству, — ирония судьбы — от меня требовалось доказать, что я дочь своего отца. Встретившись с нотариусом, я отправилась в загс. Оказавшись в стенах здания, я вдруг засомневалась: десять лет прошло с тех пор, как мне открылась правда, и вот я в самом сердце обмана. Десять лет расследований и догадок, за которые я так ничего и не узнала о Своем происхождении. Я вспомнила о виртуальных друзьях, таких же приемышах, присвоенных и украденных, — на всех давил груз бесконечной лжи. Ожидая у стойки и поглядывая на служащую в акриловом свитере и полинялых джинсах, я думала о тарологе и ее фразе: есть еще один ребенок.

Я не могу толком объяснить сотруднице загса всю историю с Ходоровски, Таро, ничьей дочерью, откровениями о приемных родителях, но непреодолимая сила толкает выложить все, расставляя акценты на чужом вранье. Та же энергия помогала мне множество раз обвести вокруг пальца контролеров, полицейских, охранников торговых центров и учителей математики. Недолго думая, я возвращаюсь к расследованию.

И рассказываю правду: я приемная, жертва нелегального удочерения, я знаю, что это свидетельство о рождении поддельное, но оно мне нужно, чтобы забрать деньги и продать квартиру.

Я лгу: моя биологическая мать ждала близнецов — так сказала таролог.

Правда: вдень, когда меня забрали, гинеколог спросил у моей мамы, кого она хочет, мальчика или девочку, что и натолкнуло меня на такое предположение.

Вывалив на служащую всю эту информацию, я задаю вопрос:

— Кто-нибудь, кроме меня, родился в тот день в той же клинике?

Мой монолог лишил бедную женщину дара речи. Я не свожу с нее глаз и настаиваю:

— Моя история относится к целому ряду грязных случаев, которые здесь произошли.

Не говоря ни слова, она встает, направляется к толстым папкам, возвращается с еще одним свидетельством о рождении в руках и внимательно его изучает.

— Кроме вас в тот день, второго ноября, родился еще один ребенок. Мальчик. Он появился на свет за пятнадцать минут до вас. Роды принимал тот же врач.

Работница месяца с короткой стрижкой сглотнула. Эта страна, этот регион, этот город пережили гражданскую войну, франкистский режим, ЭТА[55], возвращение к монархии, а теперь я рассказываю ей о том, что здесь крали и продавали детей. Она мечтает о спокойствии: всё, мы живем в современной стране, терроризм остался в прошлом. Возвращение к рутине: свадьбы, смерти, рождения. Ни облачка на небе. Просто вести записи о человечестве, доказывать чье-то существование, подтверждать даты, подписи, печати. А я тут пришла мутить воду.

Служащая вздохнула и признала, что многое сходится: два ребенка, родившиеся под присмотром одного врача с интервалом в пятнадцать минут.

— Скажите, как его зовут, роr favor.

Я еле сдерживалась, чтобы не умолять на коленях.

Безымянная сотрудница, представительница системы, уставилась на меня в ответ. Нечто в ее ауре нашептывало мне, что передо мной свободная женщина, храбрая и чувствительная, которой наплевать как на церковь, так и на своего начальника. Может, она разведена: прогнала мужа куда подальше и с тех пор проводит выходные с подругами. Ее дети уже выросли: она послала их отца и голосует за левых.

Долгие паузы дают мне понять, что она колеблется, внутренне мечется.

— Я не имею права разглашать