Это ты, Тичино? (сборник новелл) - Фабио Андина

мне такой покой, когда я ложился спать? Мысль о том, что, когда я проснусь, мне принесут чашку кофе. Да, могу с уверенностью сказать: утренний кофе был самым ярким мгновением дня. Мгновением, которое я ценил больше всего. Те пять минут с утра, которые для меня равнялись целому дню. И представляешь, однажды я его пролил. Не сделал еще ни глотка и пролил. Через мгновение у меня начался припадок. Паническая атака, как сказал врач. Мне хотелось кричать, но дышать было нечем. Я чуть не задохнулся, но человек, который приносит нам завтрак, заметил это и сразу позвал врача. Здесь всегда дежурит врач. Ведь некоторые заключенные пытаются покончить с собой почти каждый день. Выдумывают себе невесть что. Это все из-за помешательства. В основном бьются головой об стену. Так вот, врач сразу подумал, что я что-то проглотил, чтобы задохнуться. Поэтому схватил меня сзади, как делают, когда что-то застряло в горле. Например, когда у детей застревают конфеты. Но я ничего не глотал, я просто хотел свой кофе. Говорить я тоже не мог, врач позвал коллегу, они сделали мне укол. Я сразу же успокоился и перестал дергаться. А потом сказал, чтобы мне принесли еще кофе. Вот. Теперь хорошенько запомни, что я тебе наговорил. Я-то знаю: стоит тебе выйти за дверь, сразу начнешь всем рассказывать… Сегодня утром я выпил свой последний кофе…

Андреа будит лай собаки сверху. Он громко ругается. Встает с раскладушки. Грязная подушка, изношенная простыня. Идет в уборную — немытую и убогую: душ, унитаз без сиденья, полотенце, висящее на гвозде за дверью, маленькое окошко и промышленная раковина, полная грязной посуды.

Он долго мочится.

Одевается, беря одежду со стула. На улице светлеет, ночь не принесла прохлады, становится жарко. Андреа пересекает пустынную площадь, заходит в бар и садится за стойку. Хозяин ставит ему завтрак прямо под нос.

Пока Андреа читает газету, бар заполняется. Мужчины и женщины. Почти все — рабочие с серой фабрики. Обсуждают очередное преступление, совершенное прошлой ночью. Андреа переворачивает страницу и читает статью.

«Вчера вечером еще одна пара была убита возле серой фабрики, в районе селения N., на лесной дороге. Мужчина, житель Тичино, 45 лет, женатый, имеет ребенка, заместитель директора фабрики, найден мертвым в нескольких шагах от своей машины. Женщина, 26 лет, итальянка, ездившая в Швейцарию на работу, замужем, две дочери, работница той же фабрики, находилась в машине мужчины. Оба убиты ударом молотка по голове, как и другая пара, найденная в том же районе три недели назад. Тела были обнаружены прошлой ночью парой, выгуливавшей собаку. Возможно, речь идет о серийном убийце».

Андреа в мастерской, пытается что-то найти. Сверху доносится непрекращающийся лай.

— Заткнись, заткнись! — бормочет он, роясь в шкафу среди банок с краской, клеем, растворителями и кисточками в банках с уайт-спиритом. — Где же ты, где ты? — говорит он сам с собой.

Ищет, водит глазами слева направо, вверх и вниз. Открывает ящики верстака, забитые хламом: гвоздями, шурупами, шайбами, ручками от гробов, коваными крестами.

— Куда ж ты провалилась, куда?

Андреа захлопывает ящики, громко проклиная паршивую собачонку, чтобы она заткнулась, заткнулась, твою мать. Наконец находит то, что искал, в стоявшем на шкафу деревянном ящике. Это картонная коробка с надписью «Крысиный яд».

В углу мастерской — кухонька. Пыльная деревянная полка заставлена упаковками с пастой и рисом, оливковым маслом, тунцом, фасолью, перцем и солью. На маленьком холодильнике — походная электрическая плитка. Андреа открывает холодильник. Банки пива, тертый сыр в пакетиках, тюбики горчицы и томатной пасты. Он закрывает холодильник.

— Вот черт! — и уходит.

Бежит в магазин, возвращается с колбасой, разрезает ее на четыре части и шилом запихивает в одну из них дюжину синих гранул. Собака продолжает лаять.

Звучит танцевальная музыка. Несколько человек направляются по пересекающей луг тропинке к разноцветным огням сельского праздника. Андреа оглядывается, изучает площадь. Кладет кусок колбасы под скамейку. Возвращается домой. Собака не переставала лаять ни на секунду, но, кажется, его это больше не раздражает. На верстаке стоит гроб, который он заканчивает собирать. Из картонной коробки Андреа извлекает четыре латунные ручки, винты. Берет подходящую отвертку и приступает к работе.

По-моему, здесь не так уж и плохо. Напротив. Я знаю обо всем, что происходит снаружи, из газет, но обошелся бы и без них. Читаю о том, как вы губите свою жизнь, гоняясь за работой, стараясь срубить побольше, а потом тратите еще и еще. На всякую собачью чушь. Вы — рабы системы. По крайней мере здесь у меня нет таких искушений. Мне нравится думать, что я немного похож на буддийского монаха, медитирующего на вершине горы. В мире с собой. Мне потребовалось время, чтобы обрести этот мир. Три или четыре года. Сначала, чтобы я не буянил, мне давали лекарства. И чтобы спал — тоже. Теперь пью только витамин D, потому что не бываю на солнце, понимаешь? Здесь никто не бывает на солнце. Всем приходится принимать витамин D. На прогулку нас выводят во что-то вроде спортзала, только без тренажеров. Первые несколько лет я бегал вместе со всеми, чтобы поддерживать форму, мы бегали по кругу. Потом перестал: садился в углу, наблюдая за другими, стараясь ни о чем не думать. Это требует тренировки, но это возможно — ни о чем не думать. У меня получается, это помогло мне примириться с собой и со всем миром, я ведь с ним многие годы боролся. Теперь я умиротворен… Как гребаный буддийский монах.

Сумерки. Собака сверху чует приближение хозяев и лает еще громче. Перед окном останавливается большой Mercedes с работающим мотором. Свет фар пронзает стекло и падает на лицо дремлющего на раскладушке Андреа. Взбешенный, он вскакивает и грязно ругается. Садится, фыркает, щурится, наблюдает. Из машины выходит Франческа, поднимается в квартиру. Паоло остается за рулем и несколько раз нажимает на газ, словно проверяя работу двигателя. Тот глухо ревет, оконное стекло трясется. Внутри мастерской полка с пастой и рисом тоже подпрыгивает, дверцы шкафчиков дребезжат. Андреа снова вскакивает, снова ругается и, наверное, невольно хватает с верстака молоток. Паоло выходит из машины, открывает капот, что-то трогает, мотор набирает обороты, стекло трясется еще сильнее.

— Сукин сын, ублюдок, сукин сын, — рявкает Андреа, размахивая молотком, но мужчина снаружи его не слышит: сгорбился над двигателем. Затем закрывает капот, протягивает руку в салон и глушит машину.

Франческа возвращается с истеричной собакой на поводке. Втроем они удаляются, проходя мимо скамейки. Дворняга дергается вбок и хватает колбасу, а Франческа тянет поводок, не