Это ты, Тичино? (сборник новелл) - Фабио Андина
Вижу, ты заметил, что у меня нет ресниц. Ты смотришь на меня с тех пор, как вошел. Странно выглядит? Здесь нет зеркал. Я даже не знаю, как выгляжу без ресниц, но могу представить. Видишь — ни одной. Смотри. Как только они отрастают достаточно, чтобы ухватить ногтями, я их вырываю. Здесь они мне все равно не нужны. Нужно что-нибудь потерять, чтобы задуматься о том, что оно существует, что тебе его не хватает. Солнце. Я больше никогда не видел солнца, мне не хватает его тепла на коже, его света… Это все из-за нервов. Я вырываю ресницы из-за нервов. Все началось с того, что я почувствовал, как они цепляются друг за друга, как нижние путаются с верхними. Каждый раз, когда я моргал, меня это раздражало. Как нервничаешь, когда тебе мешает, что пальцы ног соприкасаются. Но пальцы не оторвешь. Когда это случается, я скручиваю кусочки туалетной бумаги и засовываю между пальцами. Примерно так же, как делала мама, когда красила ногти на ногах, вставляя между пальцами сигаретные фильтры. Но ресницы не разделить. Я выдергиваю даже волосы в носу. Всё от нервов. Зато я никогда не грыз ногти — не знаю почему. Я за ними слежу, видишь? Красивые. Здесь нам дают пилочки для ногтей — такие, покрытые наждачкой. Думаешь, нам дают ножницы или кусачки? Нам дают наждачку, чтобы мы делали маникюр. Для меня это стало развлечением. Я сижу здесь, за столиком, делаю маникюр и педикюр. Не все сразу, по очереди — два или три раза в день. Погружаюсь в свои мысли, а тем временем подпиливаю. Какое облегчение знать, что они отрастут и что я снова смогу их подкоротить. Огромное облегчение, когда есть чем заняться. Держу пари, ты даже не задумываешься о том, что твои ногти растут. Когда видишь, что они длинные, просто подстригаешь, и все.
Солнце стоит высоко. Молодой человек лет двадцати толкает тяжелые кованые ворота и входит на кладбище с букетом полевых цветов. Это Андреа. Он подходит к белому надгробию своего брата-близнеца и по привычке меняет цветы. Затем проделывает то же самое у ниши, где находится урна с прахом Баттисты.
Андреа идет по свежескошенным лугам, пахнущим травой, вокруг в поисках семян порхают птички. В конце грунтовки, трудно различимой в жарком мареве, стоит заброшенный дом, где он когда-то жил. Палисадник зарос робинией, крапивой и другими сорняками. Лавровую изгородь почти не видно под вьющимися растениями. Входная дверь выбита, как и стекла. Он заглядывает в окно своей спальни и несколько мгновений видит только черноту — он шел против солнца. Потом рассматривает граффити на стенах, пустые бутылки, огарки свечей, окурки на грязном ковре. Дом продается с тех пор, как банк забрал его у матери. Никто не хочет его покупать, дешевле построить новый.
На площади дети играют с водяными пистолетами, девочки прыгают через резиночку, другие гоняются друг за другом на велосипедах. На скамейках старики болтают и следят за прохожими. Двое молодых людей курят у бара. Магазин недавно закрылся, вместо сапожной мастерской открылась столярная. Надпись над полукруглым окном гласит: «Плотник Андреа».
Внутри горит свет. Андреа приводит в порядок свои инструменты: отвертки, пилы, стамески, молотки. На грязном цементном полу лежат четыре грубых гроба, вставленных один в другой. Три крышки прислонены к стене. Четвертая — на верстаке. Блестящая, свежепокрашенная. Он проверяет, высохла ли краска, достает несколько шурупов и прикручивает сверху латунный крест. Лай дворняги из квартиры сверху раздражает Андреа. Он смотрит на потолок с деревянными балками, словно пытаясь пронзить его, испепелить взглядом и утихомирить этого зверя. «Вечно эта паршивая собачонка лает, достала…» — думает Андреа.
Спустя мгновение из соседней с мастерской двери появляется та самая истерящая дворняга, а за ней влюбленная парочка. Оба в дорогой новой одежде, вид у них свежий, летний. Она — Франческа, девушка лет двадцати со спортивной фигурой. Безупречные маникюр и педикюр. Он — Паоло, мужчина лет пятидесяти, полноватый и немного неуклюжий. Редеющие седоватые волосы зачесаны назад. Дворняжка продолжает лаять и скакать вокруг хозяев. Они пристегивают к ошейнику поводок и уходят рука об руку.
Андреа у верстака с молотком и гвоздями для драпировки. Он обшивает внутреннюю часть гроба атласом. Перламутрово-белым, нежным. У него всегда проблемы с углами: на ткани часто образуются стрелки. «Господи», — говорит он, откладывает молоток и раздраженно смотрит на расползшуюся ткань. Вдали слышны сирены. Он подходит к окну. Смотрит и ждет. Звук приближается, две полицейские машины проносятся по площади, в сторону серой фабрики. Проходит несколько минут — снова вой сирен, на этот раз двух машин скорой помощи. Андреа выходит на площадь. Несколько человек идут посмотреть. Женщины переговариваются между собой. Самая старая говорит:
— Наверное, это случилось снова, как на прошлой неделе.
— Господи ты боже мой, — отвечает другая.
— Куда все катится. Раньше такого не было.
— Ну да, раньше можно было оставлять входную дверь открытой — и ничего.
Площадь заполняется людьми. Все говорят об убийстве, о серийном убийце, о внебрачных связях. Андреа слушает и наблюдает.
Через полчаса он видит, что соседи сверху возвращаются. Лица серьезные, они идут быстро. Дворняжка натягивает поводок и лает. Андреа смотрит на Франческу, и, пока Паоло волочет за собой собаку, Франческа отвечает ему взглядом и улыбается. Хотя, может, ему только показалось.
На площади все еще многолюдно. Андреа провожает глазами медленно проезжающие обратно машины скорой помощи. Синие огни мигают, сирены выключены. Люди затихают и расступаются. Окно без штор над его мастерской открывается, выглядывает Франческа. Закуривает, затягивается, проводит рукой по вспотевшей шее. Их взгляды встречаются. Из квартиры доносится громкий лай. Паоло кричит, чтобы собака замолчала. Франческа бросает сигарету и скрывается внутри. Андреа делает три шага, поднимает еще не потухшую сигарету, возвращается в мастерскую и курит, пока сигарета не гаснет. Откручивает крышку стеклянной банки, почти заполненной окурками. Делает глубокий вдох, кладет новый окурок и закрывает. Берет гвозди и молоток, чтобы продолжить обивать гроб. Дворняга снова лает, Андреа раздражен. Заметив, что в одном месте ткань чуть-чуть поползла, сжимает молоток изо всех сил. «Заткнись, — говорит он сквозь зубы, — да заткнись ты, паршивая собачонка».
Здесь я всегда ложился спать с чувством безопасности. С какой-то уверенностью, которая наполняла покоем и безмятежностью. Знаешь почему? Знаешь, что приносило