Это ты, Тичино? (сборник новелл) - Фабио Андина

— Куда это ты подевался?

— Ходил посрать, — отвечает Андреа и проталкивается сквозь толпу, чтобы рассмотреть вблизи Баттисту: его окровавленную спину, маленькую дырку между лопатками, уткнувшееся в камни лицо.

Я впервые увидел мертвого. Убитого. Жизнь такого огромного человека уничтожила какая-то свинцовая пуля. Сколько граммов? А? Сколько граммов весит такая пуля? Он был мне как отец. Ни жены, ни детей — я был для него сыном, которого у него никогда не было. Своего отца я не знал. Мать никогда не говорила мне о нем. Только то, что он бросил нас, когда она сказала ему, что беременна. Мной и моим бедным братиком. Так что я даже не знаю, кого он бросил — мать или всех нас троих. Мы ведь еще даже не родились, понимаешь? Я много размышлял об этом. Это как думать о том, что сделать аборт — то же самое, что убить. Не понимаешь, да? Подумай сам: в одном случае меня бы бросили, а в другом — нет. Не знаю, ясно ли я выразился. Понял? Вот почему мне нравится думать, что мой старик не бросил меня. Хоть я и против абортов, не то чтобы вся эта история с абортами сильно меня волновала. На самом деле она меня вообще не волнует. Пусть каждый поступает, как хочет. Но моя мать — вот она меня бросила. Ни разу не пришла навестить. О том, что она еще жива, я знаю только благодаря своему адвокату. Если она умрет, он мне сообщит. Но теперь я уйду раньше нее. В каком-то смысле меня утешает эта мысль. Мысль о том, что мать еще жива. Это значит, может, завтра хоть кто-то будет на моих похоронах. Ведь она придет. Правда?

Та же ночь, Андреа в своей комнате. Всматривается в темноту, не в силах уснуть. Слышны какие-то звуки: кто-то возится с посудой, хлопает дверцами кухонных шкафчиков. Потом грохот разбившейся о кафель тарелки или чашки, громкие проклятия, дверь распахивается, загорается свет, врывается мать Андреа, размахивая сковородой в одной руке и десятифранковой купюрой в другой. Орет:

— Ты, сволочь, где ты это украл? Где? У меня в доме вор! Такая же сволочь, как твой папаша! — и с размаху лупит Андреа сковородкой по ногам.

Он кричит от боли и вскакивает, мать хватает его за руку и снова бьет.

В этот раз по затылку.

Андреа грохается на пол.

Это был далеко не первый раз, когда старушка меня избивала, но первый, когда я оказался в больнице. Знаешь, я ничего не помнил. Потерял сознание. Позже мне сказали, что мать испугалась: думала, что убила меня. Побежала будить соседа, сказала, что я упал, меня отвезли в больницу. А в больнице… Должно быть, врачи заподозрили что-то неладное: я весь был еще и в старых синяках. Потом приехала полиция, и, знаешь, я им все рассказал. Все: и об избиениях, и обо всем, что делала мама. Знаешь… После этого я оказался в приемной семье. Маму я видел время от времени — на праздники, например, на Рождество или на мой день рождения. Но встречаться с ней больше не хотелось. Она всегда была жестока со мной… А знаешь, потом, здесь, я простил мать. Что мне оставалось? Продолжать ненавидеть ее всю жизнь? Понимаешь, оказавшись здесь, я стал думать. И, чтобы не сойти с ума, решил все искупить. Иначе, сидя здесь, наложишь на себя руки. Не знаю, понял ли ты, о чем я. Как я мог выносить самого себя после всего плохого, что сделала мне мать? И после всего плохого, что сделал сам, разумеется.

Так что первым делом я простил себя, иначе было никак. За все, что я натворил. Конечно, я и ее простил. Я спросил Бога, как мне искупить все грехи. И знаешь, что он ответил? Можешь считать меня сумасшедшим, но знаешь, что ответил мне Бог? «Прости свою мать». Так и сказал. И я простил ее. Ну не сразу, не за один день. На это потребовалось время. Знаешь, старушка была не такой уж святой — чего она только не вытворяла. Чего только не вытворяла. Сейчас я расскажу тебе одну историю, и ты скажешь сам. Слушай.

Мне было семь лет или вроде того. Ну тот возраст, когда еще не знаешь, откуда берутся дети и всякое такое, понял? Ну вот. Помню, однажды вечером к нам домой пришел мужчина, которого раньше я не видел. А моя старушка с ним уже была хорошо знакома, еще как знакома, да. Как только он появился, она велела мне немедленно идти на улицу, поиграть. Вернуться, когда увижу, что машина этого дяди уехала. А там, на улице, было темно и холодно. По-моему, дело было зимой, ну не важно. Никто из ребят на улице не играл. Я вышел, поразглядывал его машину, хорошую машину, потом обошел вокруг дома. Куда можно было пойти в такую темень? Я жался к стенам, чтобы укрыться от холода, тут-то я их и услышал. Встал на цыпочки, заглянул в окно и увидел… Все, дальше не буду рассказывать: не хочу оскорблять твои моральные устои или показаться извращенцем. Но с того самого вечера я начал понимать, как моей старушке удавалось наскрести денег на жизнь. Я молчал об этом со всеми, даже с ней. Мне стало стыдно. Противно. Наверное, даже страшно. А теперь мне все равно. Слава Богу, я простил ее. Я правильно поступил? Как думаешь, я все сделал правильно?

Десять лет спустя. Тусклый свет, чулан, человек прячет в штанах здоровенный молоток, выходит на палящее полуденное солнце и удаляется, засунув руки в карманы. Пересекает заросший луг, углубляется в лес. Перейдя через ручей, подходит к разворотной площадке в конце дороги. Присаживается за деревом, спрятавшись в полутьме.

Поглаживает молоток.

Ждет.

Через несколько секунд слышен звук приближающегося автомобиля. Человек выглядывает из-за дерева и видит, как по грунтовке едет машина. Проезжает мимо, загораются красные огоньки, останавливается. Это Fiat Ritmo с итальянскими номерами провинции Варезе. В салоне загорается свет. Молодая женщина смотрится в зеркало заднего вида, поправляет руками волосы. Спустя пару секунд подъезжает другая машина. Mercedes, швейцарские номера кантона Тичино. За рулем мужчина. Женщина выходит из своей машины и садится в Mercedes.

Прячущийся за деревом человек смотрит в сторону, закрывает глаза и начинает тихо считать, вертя в руках молоток.

Раз, два, три, четыре…

Досчитывает до шестидесяти, встает, делает глубокий вдох и бросается к Mercedes. Открывает заднюю дверцу, накидывается на