Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
— Ну, я не знаю, — протянула Лиза.
— Как не знаешь, ты же с ним три года прожила! А хотя ты и сама странная. Притащила в дом нищего и рада-радехонька.
«Ну вот, опять началось!» — с досадой поморщилась Лиза.
В последнее время ей все чаще приходилось думать о дополнительном приработке. Одежда и кормежка на двоих, кисти и краски для Вербицкого требовали значительно больших средств, чем позволял Лизин скромный врачебный доход. Злополучную же сумму, которая так и хранилась в банке, она старалась не трогать. «Я становлюсь совсем как папа», — думала Лиза, скрупулезно раскладывая зарплату по конвертикам с надписями «еда», «квартплата», «Ленины нужды»…
Когда же в ее распоряжение наконец поступил первый так называемый «частный» пациент, она принялась за его лечение со всем возможным усердием. Правда, дело здесь не в том, что каждый ее сеанс достойно оплачивался. Елизавета Дмитриевна просто так устроена, что проблемы больного, доверившего ей собственную боль, становились и ее проблемами. Она умела слушать и сопереживать, а подобного иногда вполне достаточно, чтобы притупить боль и умерить страдания.
Человек, который столь трепетно заботился о мальчике Коте, представился Марком. «Просто Марк и никаких отчеств, пожалуйста!» — заявил он по телефону и настоял на том, чтобы милейшая Елизавета Дмитриевна приняла мальчика в своей квартире, ссылаясь на то, что утомлять доктора поездками через всю Москву он считал если не преступлением, то, во всяком случае, кощунством. Было решено, что дважды в неделю он и его подопечный будут самостоятельно приезжать к Лизе на дом. Первую встречу они запланировали на ближайшее воскресенье.
Перед тем как встретить пациента, Лиза вдруг разволновалась. Вне больничных стен и без привычного белого халата она чувствовала себя неуютно. Ей все казалось, что ее одежда — джинсы и широкий свитер — не слишком соответствует ситуации, однако в строгом костюме и туфлях, нелепых среди домашнего интерьера, ей и вовсе неудобно… К счастью, пациенты опоздали, потому у Лизы оставалось время, чтобы успокоиться. «Если они считают возможным прийти сюда на полчаса позже, то почему я должна беспокоиться, что встречаю их в тапочках?» — подумалось ей.
Марк оказался импозантнейшим мужчиной. И мягкая замшевая куртка, и шейный платок, и ухоженные руки говорили о том, что он сибарит, себялюбец и эстет. В его томности заключалось что-то отталкивающее. Он наградил Лизу вялым рукопожатием и обратил взор на своего спутника — молоденького белокурого юношу.
— А вот и наш страдалец Котя. Прошу любить и жаловать.
Последнее изречение показалось Лизе абсолютно неуместным.
— Пожалуйста, Марк, проходите. К сожалению, мне придется усадить вас на кухне, у меня страшная теснота, а мы …с Котей будем беседовать в комнате. Не обессудьте.
Оставлять странного человека наедине с картинами Вербицкого Лиза отчего-то не захотела.
— Ну что вы, я обожаю московские кухни! Как раз то место, где наиболее бурно кипит духовная жизнь нашей интеллигенции, — патетически воскликнул он, а после уже совсем другим, горестным, тоном добавил: — Умоляю, помогите мальчику. Он потерял интерес к жизни.
Марк отозвал удивленную Лизу в сторону и горячо зашептал в самое ухо:
— Вы, как психиатр, должны меня понять. Да что там как психиатр — как женщина. Мальчик — все, что у меня осталось. Мама — самый близкий и родной человек — ушла… Умерла… — Тут Марк извлек из кармана носовой платок щегольской расцветки и шумно засморкался. — Семью я не нажил… Друзья — так, чужие люди. Потому еще раз прошу — помогите Коте. Я обеспеченный человек и способен оплатить любые гонорары.
Котя оказался действительно тяжелым пациентом, одним из тех многих, кто старается отгородиться от врача высоченной стеной. Такой не станет докучать жалобами, не поспешит раскрыться и никогда не будет первым говорить о собственных проблемах. Он изо всех сил старался замаскировать свою депрессию от окружающих, а когда его душевные силы окончательно истощились, он, к великому удивлению тех, кто никогда не считал его больным, попытался оборвать собственную жизнь.
Елизавета Дмитриевна порой думала о том, а есть ли они вообще — легкие и простые случаи? Покойный Дмитрий Платонович говорил, что нет, а есть лишь легкомысленные психиатры.
Мальчик смотрел на Лизу пустыми глазами и отвечал на ее вопросы словно автомат.
— Котя, расскажи, что с тобой происходит? — ласково спросила Лиза, но в ее тоне мальчик не заметил и намека на вкрадчивость, которая так неприятна пациентам.
— Ничего, я здоров, не знаю, зачем Марк отрывает ваше время, — говорил он бесцветным голосом. Котя отворачивал лицо и делал вид, что очень заинтересованно разглядывает скучный заоконный пейзаж — верхушки панельных башен на фоне серого неба.
— Скажи мне, ты всегда такой?.. Такой безрадостный?
Лиза чувствовала, что скажи она сейчас хоть одно лишнее слово, и мальчик замолчит, потому она беседовала с Котей, будто шла по хрупкому льду, а каждый его ответ считался для нее буквально на вес золота.
— Я не безрадостный. Я просто не вижу повода для радости.
— Давно?
— Не так давно, хотя кажется, что прошла уже целая вечность.
Почувствовав, что Котя уже устал отворачиваться, но еще не готов смотреть ей в глаза, Лиза поднялась с кресла и, словно невзначай, прошлась вдоль комнаты.
Котя облегченно вздохнул и стал менее скованным.
— И что, с тех пор ты не живешь, а только существуешь подобно автомату? Ешь, спишь, куда-то ходишь, общаешься с ненужными людьми? — Лиза принялась переходить в наступление. «Только бы не перегнуть», — с опаской подумала она. — Пробуждения твои тяжелы, за ночь ты ни капли не отдыхаешь, а вкуса пищи, к которой ты вообще стал равнодушен, ты не ощущаешь?
— Да, так оно и есть, — ответил Котя и наконец-то поднял глаза. Он смотрел на Лизу с некоторым удивлением, потому что, подобно любому из больных, считал свои переживания уникальными. Лизина прозорливость его удивила.
«Ну слава Богу!», — с облегчением подумала Лиза, вновь присаживаясь напротив Коти.
— Тебе часто хочется плакать? Что у тебя на душе?
— Нет, мне вообще ничего не хочется.
— Тебя не удивляет собственное бесчувствие? Ты не страдаешь от него?
— Удивляет, но я не страдаю. Я просто наблюдаю за собой, как будто со стороны.
— И что ты видишь? — с некоторым упором спросила она.
— Я? Я вижу слабого,