То, что делает меня - Ида Мартин

Поэтому я считаю, что будущее – не конечная цель, к нему нельзя прийти или добежать. Будущее – это тот самый бег, то восхитительное чувство ожидания счастья. Будущее прекрасно именно тем, что оно недостижимо. Чего нельзя сказать о прошлом, каким бы расчудесным оно ни было, потому что все уже случилось, и если там было нечто очень хорошее, то думать об этом еще грустнее. В точности как со старыми фотографиями.

Какой толк в том, что бабушка берет их и с умилением начинает восторгаться: ах, какая я была молодая, ах, как мне шло то платье, ой, и Никита какой хорошенький был, и Дима с Таней такие счастливые, это когда в Симферополе отдыхали? Какой смысл в том, что она была молодая, и что мама с папой были счастливые, и что мы отдыхали в Симферополе и были одной семьей? Какой во всем этом толк? Ничего уже никогда не вернется. Может, если бы я тогда, в том времени, знал и понимал, как оно все обернется в будущем, то и радовался тому, что было. Тогда радовался, но не сейчас.

Я долго валялся в кровати с этими неясными мыслями и чувствами, пока в комнату с громким возгласом: «Как? Никита! Ты еще спишь?» – вдруг не влетел взбудораженный Дятел.

– А в чем проблема? Сегодня суббота.

– Именно. Субботник же!

Вот черт. Я реально забыл про субботник. Полежал еще немного и решил забить на него, но не тут-то было.

– Быстрее! Вставай, – заладил Дятел, натягивая какие-то еще более страшные, чем обычно, штаны.

– Ты иди, а я не хочу.

– Нельзя. Наталья Сергеевна будет ругаться.

– Тебе-то что? – я снова начал злиться. – Можешь раз и навсегда отвалить?

– Могу, но не хочу, – каким-то особенно вредным голосом сказал Дятел. – Я обещал папе, что буду помогать тебе.

Я аж в кровати сел.

– Помогать? Мне? Ты? Эта шутка смешнее всех приколов Криворотова.

– Собирайся, пожалуйста, а то я скажу бабушке и она сама придет тебя поднимать.

– Какой же ты все-таки дятел.

Приятную утреннюю расслабленность как рукой сняло. Удивительная способность у человека – бесить.

– Почему это я – дятел?

– Да потому, что задолбал уже всех.

Но от него отскакивало, как от бетонной стены, – он выдвинул ящик тумбочки и гордо показал надкусанный сникерс:

– Меня вчера Трифонов поблагодарил, что я его от Сталины Августовны спас, – и после некоторого молчания добавил: – А ты предложил глупый химический баттл и подставил нас.

– Вот поэтому ты дятел. Потому что не врубаешься ни во что.

– А ты? – неожиданно нагло ответил он. – Ты врубаешься?

Тогда мы оба начали собираться наперегонки и одновременно вылетели из дома. Зато до школьного двора я добежал гораздо быстрее.

Вчерашняя золотистая благодать сменилась скучной промозглой серостью, но дождя не было.

Наталья Сергеевна разделила нас на три группы по алфавиту. В каждой группе назначили ответственного. В моей заправляла Емельянова, и мы должны были сгребать листья за стадионом вместе с десятыми классами, а две другие группы, во главе с Лыковой и Яровым, отправили сажать по обе стороны от главного входа подаренные городом маленькие туи.

Но не успел я получить грабли, как ко мне подошел Трифонов и, сказав: «Еще не хватало, чтобы этот баран мне указания давал», попросил поменяться, и я, конечно, согласился.

Ярик пришел бодрый, веселый и деловой. С гордо выпрямленной спиной и самодовольно задранным подбородком. В дежурной светлой куртке и новеньких белых кроссовках, будто не копать собрался, а на утреннюю пробежку.

Но потом, глянув в список с фамилиями, помрачнел:

– А Трифонов где?

– В другую группу перешел, – я кивнул в сторону сгребающих листья. – Мы с ним поменялись.

Яров повернулся и посмотрел туда, куда я показывал. И очень не вовремя посмотрел. Потому что как раз в этот момент к Трифонову, болтающему с какими-то парнями из десятого, подвалила Нина. Яров отвернулся, словно если не видеть, то ничего и не происходит, и принялся ожесточенно командовать. Его хорошее настроение сняло как рукой.

Копал я старательно и с удовольствием. Давно заметил, что когда что-то такое делаешь – физическое, – то в голове все очень сильно проясняется, а на душе становится спокойнее. Но Ярик не копал, он только ходил и всех поправлял, и я затылком чувствовал, как что-то назревает. Потому что Трифонов, в отличие от нас, лопатой не махал и граблями тоже. Сидел себе на корточках и ждал, когда девчонки набьют мешки листьями, чтобы отнести их на задний двор. Нинка же ходила возле Трифонова кругами и кокетничала так, что даже с моего места было видно, а потом вдруг что-то быстро выхватила у него из рук и попыталась убежать. Но Тифон догнал ее в два шага, схватил за локти и почти обнял. Она отпихивала его, но и дураку было ясно, что заигрывает. Трифонов сначала азартно выкручивал ей руки, пытаясь отнять то, что она взяла, а потом совершенно вызывающе сгреб в охапку и прижал к себе.

Я осторожно обернулся на Ярова. Он тоже это видел. В темных глазах – апокалипсис. Секунда – и он стремительно рванул к ним, очень быстро, решительно, но не бегом.

Я беспокойно огляделся в поисках какой-нибудь поддержки, но Леха с Зоей сажали туи с левой стороны. А Тифон был слишком увлечен своими играми, чтобы что-то замечать.

– Ой, что сейчас будет, – прошептала Попова.

Да я и сам понял, что сейчас что-то будет.

Поискал глазами учителей, но те как нарочно будто сквозь землю провалились.

Мы с Поповой бросились туда, но добежать не успели. Резким рывком Ярик грубо оттащил Нину от Трифонова и с ходу, без разговоров, вмазал тому прямо в лицо. От неожиданности Тифон откинулся назад, но затем, быстро встряхнув головой, выдал в ответ короткий прямой в нос. Яров закрылся ладонью, но потом сразу с ноги двинул Тифона в живот. И когда тот согнулся, принялся нещадно долбить коленом по ребрам. Однако Тифон очень технично закрывался блоками и, выбрав подходящий момент, схватил Ярика за грудки, а затем залепил со всей дури головой ему в лицо. Ужасно неприятный удар.

Такое мочилово я раньше видел только по телику. Детские школьные потасовки ни в какое сравнение не шли. Адреналин бешено застучал в висках, а сердце грозило вот-вот выпрыгнуть.

Яров в основном махал ногами, но