Глядя на солнце. История мира в 10 1/2 главах. Англия, Англия - Джулиан Патрик Барнс

Грегори прыснул; губы его тронула легкая улыбка. Он вглядывался в ярмарочное дядино лицо. Наконец, не открывая глаз, Лесли произнес последние слова, которые услышал от него Грегори:

– Это тебе, знаешь ли, не общий рынок.

Само собой. Грегори встал, положил руку на дядино плечо, которое пожал в высшей степени бережно, потом взял с комода бритву, засунул ее поглубже в карман, чтобы миссис Брукс не заподозрила хищения (именно это она и заподозрила, когда обнаружила пропажу), – и был таков.

После смерти Лесли Грегори помог миссис Брукс расчистить чердак.

– НУЖНО ВСЕ ЭТО СКОПОМ ОТПРАВИТЬ В «ОКСФАМ», – прокричала она к сведению жильцов третьего и четвертого этажей своего дома.

Когда передвигали кровать, Грегори наступил на что-то хрупкое. Это был трехмесячной давности, совсем пересохший пакетик рыбы с жареным картофелем. Подняв его с пола, Грегори поискал глазами мусорную корзину. В пределах видимости ее не оказалось. Столько хлама, подумал он, а выбросить некуда.

У себя в конторе, торгуясь с клиентами, алчущими денег в обмен на собственную кончину, Грегори мысленно возвращался к жизни и смерти дяди Лесли. Тот своим поведением во время заключительной встречи не просто его растрогал, но буквально поразил. Свою близкую кончину упомянул сразу, обратил ее в шутку и перевел разговор на другое. Не стал устраивать из их последней беседы прощание, хотя по сути это и было прощание; не поддавался жалости к себе и не выжимал слезу из гостя. Все это сделало смерть Лесли менее жуткой, чем можно было предвидеть. Грегори решил, что Лесли был – за неимением лучшего слова – храбрым.

Создавалось впечатление, что эта смерть – она вроде как сказала свое слово. Лесли, который сбежал от войны, который мошенничал и прикарманивал все, что плохо лежит, который, не будь он родней, даже у Джин мог бы получить кличку «пройдоха». Или это звучало слишком уж стройно, чересчур назидательно? В самом деле, никто бы не поручился, что Лесли действительно сбежал от войны (так утверждал отец Джин, хотя сам Лесли говорил, что «решил пожить в Штатах»), – а они не могли поручиться, что этот бартерный образ жизни не навязан нищетой, и даже Грегори не мог бы поручиться, как именно умирал Лесли, какой была его кончина. Видимо, таблетки избавили его от боли; правомерно ли в таком случае говорить о смелости? Ну да – ведь ему пришлось свыкнуться с мыслью о собственной смерти. Не исключено, впрочем, что пилюли предназначались для избавления от дум, для их очищения, и Грегори склонялся к такой трактовке.

Итак, что же это за штука – хорошая смерть? Возможна ли вообще в наше время достойная смерть, или мы изначально поддались иллюзии достойной смерти – храброй, стоической, утешительной, задушевной? – бытовавшей когда-то в прошлом? Или «достойная смерть» – это не более чем расхожий штамп, имеющий мало общего со своим обозначаемым; неужели это сродни упоминанию несуществующего животного – крылатого крокодила, например? Или же достойная смерть – это попросту наилучшая смерть, какая будет нам доступна в тех или иных обстоятельствах, независимо от медицинской помощи? Или совсем уж просто: достойная смерть – это любая смерть, не захлестнутая агонией, страхом и сопротивлением. В таком смысле – да нет, в любом смысле – дядя Лесли принял достойную смерть.

* * *

Джин вспомнился Китай. Надо думать, она потому вопреки ожиданиям не ощущала себя там чужой, что путешествие по Китаю оказалось сродни жизни с мужчиной. Мужчины жонглируют золотыми рыбками и ожидают, что вас, женщин, это поразит. Мужчины предлагают вам шубки из собачьих шкур. Мужчины изобретают пластмассовый бонсай. Мужчины дарят вам миниатюрные адресные книжечки, которые, по их мнению, полностью отвечают женским потребностям. Мужчины очень примитивны: отвозят на базар свиней, притороченных поперек велосипедных багажников. А главное, как мужчины с вами разговаривают. В истерическую эпоху. Хлам был восстановлен. Здесь толковый комплекс, там – магазин готового плачья. Они разговаривали с вами через мегафон, даром что вы стояли совсем рядом. А когда разряжались батарейки, мужчины все равно предпочитали орать на вас в неработающий мегафон, но не пользоваться жалким эквивалентом собственного голоса. Или же они разговаривали с вами с противоположной стороны дугообразной стены, и, вытягивая шею, вы с трудом различали их голоса среди десятков других. А когда вы задавали им простейшие вопросы – «Вы не хотите съездить в Шанхай?» – они не отвечали. Делали вид, будто с вопросом что-то не так. Будто это ненастоящий вопрос. Почему вы спрашиваете? Ответа нет, потому что нет вопроса. Прижми пальцем узел – помоги мне приторочить свинью. Хлам был обновлен. В доистерические времена. Но мы-то, не забывай, сами живем в истерические времена и всегда в них жили.

Как отличить хорошую жизнь от никудышной – от жизни, растраченной впустую? Джин вспомнился такой случай: в Китае на нефритовой фабрике женщину-бригадира спросили, как отличить хороший нефрит от плохого. Через переводчика и через неисправный рупор был получен ответ: «Надо на него посмотреть и определить достоинства на глаз». Теперь этот ответ уже не казался чересчур уклончивым.

Джин часто задумывалась, на что похоже старение. Когда ей было за пятьдесят, а по ощущениям – как прежде, за тридцать, она услышала по радио лекцию какого-то геронтолога. «Заткните уши ватой, в туфли насыпьте гравия. Натяните резиновые перчатки. Стекла очков смажьте вазелином – и мгновенно состаритесь».

Неплохой эксперимент, но, естественно, не без изъяна. Старость не приходит в единый миг; отчетливых воспоминаний для сопоставления не существует. Аналогичным образом, когда Джин оглядывалась на последние сорок из своих ста лет, это ни первоначально, ни даже в основном не ощущалось как утрата сенсорных восприятий. Человек стареет прежде всего не на свой собственный взгляд, а на посторонний. Дело не в том, что ты не можешь отмахать такое расстояние, какое покорялось тебе прежде, а в том, что окружающие от тебя этого не ждут; а коль скоро от тебя этого не ждут, тебе требуется недюжинное упорство, чтобы держать шаг. В шестьдесят она по-прежнему ощущала себя молодой; в восемьдесят ощутила себя пожилой женщиной с легкими недомоганиями; а на подходе к столетнему рубежу перестала задаваться вопросом, чувствует ли она себя моложе своих лет, – в этом не было смысла. Она радовалась, что не прикована к постели, хотя это могло случиться гораздо раньше, но в основном принимала успехи медицины как должное. Она все больше жила внутренней жизнью и была этим довольна. Ее во множестве посещали